10 августа Ставка приказала главнокомандующему армиями Севе­ро-Западного фронта Жилинскому Я.Г. начать подготовку наступления в Восточной Пруссии. План операции состоял в том, что 1-я русская армия под командованием генерал-лейтенанта Ренненкампфа П.К., наступая с востока, а 2-я армия под началом генерала от кавалерии Самсонова А.В. – с юга, разбивают противостоящую 8-ю германскую армию генерала Притвица, отрезают ее пути отступления к Висле и овладевают Восточной Пруссией.

Однако русские армии не были готовы к наступлению, войска ещё не подтянулись к границе. Мобилизационная готовность Севе­ро-Западного фронта «была на 28-й день, когда мы имели бы 30 пехотных и 9,5 кавалерийских дивизии, к началу же наступления  (17 авг.) у нас оказалось только 21 пех. и 8 кав. дивизий.

Причем к войскам не успело подойти достаточное число транспортов и хлебопекарен, а некоторые дивизии (2-я армия) не имели даже дивизионных обозов. В конце опе­рации, когда войска отдалились от железных дорог, они испытывали острый недостаток в снаряжении и формен­ный голод. Так самопожертвование наше в пользу Франции было одной из важных причин последовавшей катастрофы». (А.И. Деникин «Путь русского офицера», М., «Современник», 1991 г., с. 247).

1-я русская армия, начав 17 августа наступление, несмотря на жесточайшее сопротивление немецких войск, сломала немецкую оборону и успешно продвигалась вперед, обходя с севера Мазурские озера. За три дня боев 1-я армия продвинулась до линии Гумбиннен – Гольдап, уничтожив полностью несколько немецких дивизий из корпуса генерала Франсуа. Вслед за 1-й армией 21 августа начала наступление 2-я русская армия с юга – в районе Ортельсбург – Сольдау, стремясь отрезать пути отступления немецкой армии.

Карта военных действий кампании 1914-1915 гг.

Командующий 8-й германской армией генерал Притвиц выдвинул один корпус заслоном против Самсонова, а двумя корпусами ударил на Ренненкампфа. 20 августа произошел бой у Гумбиннена. Силы сторон были почти равными: у русских 64 тыс. солдат столкнулись с немецкими войсками в 75 тыс. человек. Но у немцев было превосходство в артиллерии – 500 германских орудий против 380-ти русских.

Вот как описал этот бой Н. Яковлев: «Третий русский корпус, на который легла тяжесть сражения, продемонстрировал великолепную дисциплину огня. Стоило немцам подойти, как на пехоту обрушилась русская артиллерия – а по силе шрапнельного огня восьмиорудийная батарея могла в несколько минут уничтожить неосторожно от­крывшийся целый батальон в сомкнутом строю… 1-й дивизион русской 27-й артиллерийской бригады в этот день с 9 до 16 часов выпустил 10 тыс. снарядов, или почти по 400 снарядов на орудие!

Значительная часть боя легла на 27-ю пехотную дивизию, которая успела окопаться только для стрель­бы лежа. Пулеметы расположили повзводно за пехотой с тем, чтобы вести огонь через головы своих войск. Артиллерийским и ружейно-пулеметным огнем наступавших прижали к земле. Залегшие, поредевшие немецкие цепи отчаянно взывали о поддержке своей артиллерии. Плохо обученные стрельбе с за­крытых позиций кайзеровские батареи… успевали только сделать несколько вы­стрелов, как их подавляли».

На участке русской 27-й дивизии было захвачено 12 орудий противника. «Разгром своей артиллерии (в то время как русская, в основном стрелявшая с закрытых позиций, осталась неуязвимой), когда на глазах гибли дивизионы и батареи, до основания пот­ряс немецкую пехоту. Еще три раза она поднималась в атаку. Безрезультатно. Уткнувшиеся в землю цепи попытались подтолкнуть корпусным резервом. Это еще ухудшило дело: пе­ремешавшиеся части несли тяжелые потери и отхлынули назад. Но нужно было еще выползти с поля боя под сильным ружейным и пулеметным огнем.

Перед 27-й дивизией осталось свыше двух тысяч трупов немецких солдат, убитых в основном пулями в голову. Потери боевой 27-й не достигли и тысячи человек, а противник потерял свыше трех тысяч убитых, раненых и пленных». (Николай Яковлев «1 августа 1914», М., «Москвитянин», 1993 г., с. 62-63).

В бою у Гумбиннена (ныне город Гусев в Калининградской области) Ренненкампф нанес немцам тяжелое поражение, германские корпуса Франсуа и Макензена, понеся большие потери, в беспорядке отступили на юг. Общие потери немцев превысили 10 тыс. человек. Наступление 2-й а русской армии вначале также шло успешно. Командующий 8-й немецкой армией генерал Притвиц растерялся и отдал приказ всем своим войскам отойти за Нижнюю Вислу, оставить Восточную Пруссию, чтобы избежать окружения.

Приказ Притвица вызвал большую панику в Берлине и Кобленце, где находилось верховное главнокомандова­ние Германии. Разгневанный Вильгельм отстранил Притвица от командования 8-й армией, назначив вместо него генерала Гинденбурга, а начальником штаба при нем – Людендорфа.

Кроме этого, на Во­сточный фронт спешно направлялись немецкие войска, чтобы спа­сти положение. С северной границы Франции были сняты два немецких армейских корпуса и кавалерийская дивизия и отправлены на восток.

Было отдано распоряжение подготовить к отправке в Восточную Пруссию еще один немецкий корпус. Но от полного разгрома в Восточной Пруссии немцев спасли не новые военные соединения, направленные сюда, и не прибывшие на Во­сточный фронт Гинденбург и Людендорф.

Спасение пришло оттуда, откуда его не ожидали немцы. Заняв Гумбиннен и Гольдап, 1-я русская армия по приказу Ренненкампфа не стала пресле­довать разгромленные немецкие дивизии, а остановилась на от­дых. Ренненкампф даже не использовал для этого несколько своих кавалерийских дивизий, которые почти не принимали участия в предшествовавших кровопролитных боях, были свежи­ми и могли завершить полный разгром отступающей 8-й немец­кой армии.

При этом две русские армии наступали в разных направлениях. «Между тем, вместо согласованных действий наших 1-й и 2-й  армий, не управляемых  надлежаще  свыше, получился разброд и интервал между  ними увеличился. Ренненкампф.., придерживаясь полученной от Жилинского задачи, шел на запад, чтобы отбросить немцев к морю и блокировать Кенигсберг. Самсонов, вместо движения на север, для совместных действий с 1-й армией, уклонялся все более к западу, растянув свою армию в одну линию на 210 километров, без резервов». (А.И. Деникин «Путь русского офицера», М., «Современник», 1991 г., с. 249).

Немецкие войска, не преследуемые русской армией, приве­ли себя в боевой порядок, оставив небольшой заслон про­тив Ренненкампфа, вместе с дивизиями, нахо­дившимися на линии Алленштейн – Торн, обрушились на 2-ю русскую армию Самсонова А.В. Только бездействие 1-й армии дало возможность Гинденбургу и Людендорфу собрать превосходящие силы против 2-й русской армии.

К этому нужно добавить небрежность русских штабов в пользовании радиосвязью; важнейшие сообщения шли либо от­крытым текстом, либо незамысловатым кодом. Людендорф без труда заглядывал в карты противника. Самсонов был жестоко разбит. Два русских корпуса по­гибли полностью, остатки армии отступили к Нареву. Командующий 2-й русской армией проявил нерешительность и не только не сумел организовать наступление, но, попав в тяжелое положение, полностью растерял все связи с командованием фронта и даже со своими частями.

В боях 28-30 августа немцы отбили все атаки 2-й русской армии и, перейдя в наступление, окружили значительное число русских войск. Генерал Самсонов в самый тяжёлый момент боёв отправился со своим штабом в боевую линию к наиболее угрожаемому корпусу, там, в дремучем лесу, запутавшись в немецком окружении, он потерял связь и со штабом фронта и с остальными своими корпусами. Чтобы избежать плена, который генерал счи­тал позором, он покончил жизнь самоубийством, застрелившись из револьвера в ночь на 30 августа.

Видя безнадежность своего положения, гене­ралы, командовавшие 13-м и 15-м корпусами, приказали своим войскам сложить оружие. Около 20 тыс. русских солдат пали на поле боя, более 80 тыс. попали в плен. Надо отметить, что генерал Ренненкампф получил приказ главнокомандующего фронтом Жилинского Я.Г.  идти сво­им левым флангом на помощь Самсонову только 27 августа. В это время расстояние между армиями было 95 км.

Ренненкампф выступил 28-го, но в ночь на 30 получил приказание остановиться, так как 2-я армия на­ходилась уже в полном отступлении. После этого генерал Ренненкампф получил приказ держать­ся до последнего, ни в коем случае не отступать. Вскоре немцы с помощью снятых с Западного фронта дивизий ликвидировали успехи и 1-й русской армии, вытеснив ее из Восточной Пруссии.

«Последовал ряд тяжелых боев, в которых Ренненкампф, постепенно отступая и не имея поддержки на правом фланге от разбитой 2-й армии, нес очень тяжелые поте­ри и к середине сентября отошел к среднему Неману. На Немане и Нарве войска пришли в порядок, уси­лились новыми подошедшими дивизиями и стали прочно. Захватить Восточную Пруссию нам не удалось.

Но российское командование выполнило свои обязательства перед союзниками, выполнило их дорогой ценой и от­влекло силы, средства и внимание противника от англо-­французского фронта в решающие дни сражения на Мар­не. И не раз за эту кампанию наши действия руководст­вовались соображениями помощи союзникам. Маршал Фош имел благородство сказать впоследствии: «Если Франция не была стерта с лица Европы, то этим прежде всего мы, обязаны России». (Там же с. 250).

Судьба генерала П. Ренненкампфа оказалась весьма трагичной. Его обвиняли в том, что он предал А. Самсонова, не придя ему своевременно на помощь. Сам П. Ренненкампф объяснял это тем, что приказ поступил слишком поздно. Из-за немецкой фа­милии генерала и восточно-прусской трагедии в войсках появилось стойкое убеждение, что Ренненкампф – изменник. Уволенный в отставку, он поселился в Петрограде. Здесь начались для него по­истине тяжелые дни… На улицах ему часто приходилось слышать тяж­кие обвинения и оскорбления в свой адрес. В 1918 г. в Таганроге толпа солдат-дезертиров убила его, подвергнув предварительно жестоким истязаниям.

Поражения в Восточной Пруссии несколько охладили в России воодушевление, вызванное началом войны. Надежды на молниеносную победу постепенно испарились. Стало ясно, что война обещает быть долгой и нелёгкой…

23 августа 1914 г. – 5 сентября 1915 г. – верховный главнокомандующий. В 1915-1917 гг. – наместник Кавказа, главно­командующий Кавказской армией. 2 марта 1917 г. вновь назначен царем верховным глав­нокомандующим, но Временное правительство отменило это назначение. Проживал в Крыму, откуда в 1918 г. выехал за границу. Во Франции стал вдохновителем и главой контр­революции.

Сухомлинов Владимир Александрович (1848-1926) – русский генерал от кавалерии (1906). Образование получил в 1-м Петербург­ском кадетском корпусе, Николаевском кава­лерийском училище (1867), Академии Гене­рального штаба (1874). Участник русско-ту­рецкой войны 1877-1878. С 1884 г. – коман­дир кавалерийского полка, начальник офицер­ской кавалерийской школы, 10-й кавалерий­ской дивизии (с 1897 г.).

В 1899-1908 гг. начальник штаба, помощник командующего, командующий войсками Киевского военного округа. Киевский, волынский и подольский генерал-губернатор. Начальник Генштаба с де­кабря 1908 г. В марте 1909 г. назначен воен­ным министром. Коковцев, Родзянко, Гучков пытались снять его с этого поста, однако Су­хомлинов пользовался неизменным расположе­нием Николая II. Лишь в годы первой миро­вой войны, когда возникла острая ситуация со снабжением армии боеприпасами и вооруже­нием, император уволил его 11 июня 1915 г. и приказал произвести следствие. 6 месяцев Сухомлинов просидел в Петропавловской кре­пости.

Военный совет в Ставке верховного главнокомандующего, апрель 1916 г.

После февральской буржуазной револю­ции Временное правительство вновь посадило его в крепость. С 10 августа по 12 сентября 1917 г. состоялся суд. Сухомлинову В.А. было предъявлено обвинение в измене, бездействии власти и во взяточничестве. Суд признал до­казанным лишь обвинение по второму пункту и приговорил Сухомлинова к бессрочным ка­торжным работам, с лишением всех прав сос­тояния. После Октябрьской революции был освобожден по амнистии 1 мая 1918 г. Выехал за границу. Написал «Воспоминания», опубликованные на русском и немецком языках в Берлине.

Алексеев Михаил Васильевич (1857-1918). Родился в семье сверхсрочнослужащего солдата. Учился в Тверской классической гим­назии, но, не окончив ее, поступил в 1873 г. на военную службу вольноопределяющимся, В 1876 г. окончил Московское пехотное юнкер­ское училище прапорщиков. Участвовал в рус­ско-турецкой войне 1877-1878 гг. в составе 64-го пехотного Казанского полка. Окончил Академию Генерального штаба (1890). В даль­нейшем служил в Главном штабе, одновремен­но с 1898 г. был профессором академии по кафедре военной истории.

В марте 1904 г. был произведен в генерал-майоры. В должности генерал-квартирмейстера штаба 3-й Маньчжур­ской армии участвовал в Мукденском сраже­нии. В 1906-1912 гг. – обер-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба, начальник штаба Киевского военного округа. С июля 1912 г. – командир 13-го корпуса. После объявления Первой мировой войны Алек­сеев был назначен начальником штаба Юго-За­падного фронта, которым командовал Иванов Н.И.

17 (30) марта 1915 г. назначен главно­командующим армиями Северо-Западного фронта. Руководил отступлением фронта через Польшу, Литву после катастрофы в Галиции. Николай II, прежде чем принять верховное командование, 18 (31) августа назначил Алек­сеева начальником штаба. По природе мягкий, уступчивый, не отличался талантами полко­водца, но в роли начальника штаба благодаря своим разносторонним знаниям и необычайной работоспособности был незаменим. Приложил много труда, чтобы изменить ситуацию на фрон­тах, но исправить общего стратегического по­ложения оказался не в состоянии.

Организовал давление на Николая II со стороны старших военачальников, чтобы по­будить его отречься от престола. 2 марта 1917 г. направил совместно с Брусиловым А.А., В.В. Сахаровым В.В. и др. телеграмму в Псков Николаю II. Увидев, что даже армия против него, Николай II принял решение отречься от престола, то есть раньше разговора с Гуч­ковым и Шульгиным, посланными из Петро­града. 3 марта царь вручил Алексееву запис­ку, в которой снова выражал согласие на вступление на престол сына Алексея, но генерал скрыл этот документ.

В этот же день Временное правительство назначило Алексеева верховным главнокомандующим. 21 мая (3 ию­ня) 1917 г. его заменил на этом посту Брусилов А.А. В августе 1917 г. по просьбе Керенского А.Ф., ставшего верховным главно­командующим, принял должность началь­ника штаба для организации борьбы с корниловским мятежом. Прибыв в Могилев 1 (13) сентября, он арестовал Корнилова и отправил его вместе с соучастниками мятежа для заключения в Быхов.

12 (25) сентября Алек­сеев отказался от должности и вернулся в Петербург. После Октябрьской революции занял враждебную позицию в отношении Советской власти. В ноябре 1917 г. бежал на Дон и вместе с Калединым, приступил к формированию Доб­ровольческой армии. Участвовал в кубанском походе Корнилова в качестве финансового и политического руководителя армии. Принял звание верховного руководителя Добровольче­ской армии. Умер 25 сентября (3 октября) 1918 г. в Екатеринодаре (ныне Краснодар) от болезни сердца.

Иванов Николай Иудович (1851-1919), родился в семье сверхсрочнослужащего солда­та. Получил  образование во 2-й Петербург­ской  военной гимназии и в Михайловском артиллерийском училище (1869). Служил в 3-й гвардейской и гренадерской артиллерийской бригадах. Участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878 гг. В 1890-1899 гг. – начальник Кронштадтской  крепостной  артиллерии,  счи­тался в России знатоком артиллерии и вы­дающимся артиллерийским начальником.

Во время русско-японской  войны (1904-1905) командовал Восточным отрядом, впоследствии переименованным в 3-й   Сибирский   корпус. Участвовал  в Ляоянском,  Шахейском, Мукденском сражениях. В 1906-1907 гг. – гене­рал-губернатор, главный начальник Крон­штадта. В 1908-1916 гг. – командующий Киев­ским военным округом, Юго-Западным фрон­том.

В марте 1916 г. был заменен Бруси­ловым А.А., состоял при Николае II. 27 февраля 1917 г. назначен главнокомандующим Петро­градским военным округом с чрезвычайными полномочиями и подчинением ему всех мини­стров. Вечером 1 марта Иванов прибыл в Царское Село. Во дворце состоялась встреча с царицей. В ночь с 1 на 2 марта получил телеграмму от Николая II, в которой ему было приказано до приезда царя мер не принимать, части, выдвинутые в Петроград для подавле­ния восстания, вернуть на фронт. 2 марта последовало отречение Николая II, после чего миссия Иванова Н.И. стала бессмысленной. Умер в 1919 г. на Дону от сыпного тифа.

Брусилов Алексей Алексеевич (1853-1926) – русский генерал от кавалерии (1912) и советский военный деятель. Родился в семье генерала, председателя полевого аудиториата Кавказской армии Брусилова А.Н. Окончил Пажеский корпус (1872). Участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878 гг. на Кавказе в составе 15-го драгунского Тверского полка. В дальнейшем 15 лет прослужил в офицер­ской кавалерийской школе, начав инструктором верховой езды и закончив начальником школы.

С 1906 г. командовал 2-й гвардейской кавалерий­ской дивизией, затем 12-м армейским корпу­сом. В 1912-1913 гг. – помощник командую­щего войсками Варшавского военного округа. В начале первой мировой войны командовал 8-й армией, с марта 1916 г. – Юго-Западным фронтом, войска которого осуществили блестя­щий прорыв австро-германской обороны.

С 22 мая (4 июня) по 19 июля (1 августа) 1917 г. – верховный главнокомандующий. После неудач­ного июньского наступления 1917 г. был заменен Корниловым Л.Г. и назначен специальным советником Временного правительства. После Октябрьской революции до 1920 г. служебных постов не занимал. Отверг предложения бело­гвардейцев присоединиться к ним и возгла­вить контрреволюцию. В мае 1920 г. был назначен председателем Особого совещания при глав­коме приказом РВСР.

30 мая Особое сове­щание обратилось с воззванием к бывшим офицерам выступить на защиту Советской России от агрессии буржуазно-помещичьей Польши. Затем служил в центральном аппара­те Красной Армии. В 1923-1926 гг. – инспек­тор кавалерии РККА, состоял при РВС СССР для особо важных поручений. Умер в Москве в марте 1926 г. от воспаления лёгких.

Корнилов Лавр Георгиевич (1870-1918) – генерал  от инфантерии  (1917).  Ро­дился в семье казачьего офицера, выслужив­шегося из солдат. Получил образование в Сим­бирском кадетском корпусе, Михайловском артиллерийском училище (1892). Окончил Ака­демию Генерального штаба (1898). Служил в штабе Туркестанского военного  округа (1898—1904). Участвовал в русско-японской войне 1904-1905 гг. В 1907-1911 гг. военный агент в  Китае.

В 1912-1914 гг. командир 8-го пехотного Эстляндского полка, начальник 2-го отряда Заамурского округа пограничной стражи, командир бригады. Во время первой мировой войны командовал 48-й пехотной ди­визией, попал в окружение и 12 мая 1915 г. вместе со всем своим штабом сдался в плен.

В плену в Австро-Венгрии пробыл год и три месяца. Совершил побег (с помощью чеха Ф. Мрняка) в июле 1916 г. Прибыл в Петро­град, познакомился с Гучковым и Родзянко. Назначен командиром 25-го корпуса, 2 марта 1917 г. – главнокомандующим войсками Петро­градского военного округа. В мае 1917 г. назна­чен командиром 8-й армии Юго-Западного фронта, 7 июля – командующим Юго-Западного фронта, 19 июля – главнокомандующим вместо Бруси­лова.

25 августа (7 сентября) поднял мятеж и двинул войска на Петроград с целью уста­новления контрреволюционной диктатуры. Сам Корнилов остался в Могилеве без связи с наступавшими войсками, относившимися к нему враждебно   (кроме так называемых Корниловского и Текинского полков). Для солдат имя Корнилова было символом смертной казни, жестоких наказаний. 27 августа (9 сентября) он был  отстранен  от должности верховного главнокомандующего,  которую  решил  занять сам Керенский.

31 августа (13 сентября) ре­волюционные солдаты, матросы, красногвар­дейцы ликвидировали мятеж. 2 (15) сентября Корнилов, его начальник штаба Лукомский, а затем Деникин, Марков и др. были арес­тованы  и  заключены  в  Быхове,  в  здании старого католического монастыря. В ноябре по приказанию Духонина Н.Н.,  исполня­вшего обязанности верховного главнокоман­дующего, все они были освобождены из-под ареста и бежали на Дон. Корнилов был убит в бою под Екатеринодаром (Краснодар) 31 марта (13 апреля) 1918 г. случайной гранатой, попавшей в дом, где он   нахо­дился.

Рузский Николай Владимирович (1854-1918) – генерал от инфантерии (1909), член Военного и Государственного советов. Окончил Петербургскую военную гимназию (1870), Константиновское военное училище (1872), Академию Генераль­ного штаба (1881). Участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878 гг. Был начальником штаба 32-й пехотной дивизии, начальник штаба Виленского военного округа (1904). Во время русско-японской войны – начальник штаба 2-й Маньчжурской армии.

Член Военного совета при военном министре (1909), помощник командующего войсками Киевского военного округа (1912), командовал 3-й армией (1914). После смещения Жилинского Я.Г. был назначен Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта. Из-за болезни в марте 1915 г. покинул фронт. Пользовался расположением государя, который назначил Рузского на пост Главнокомандующего Северным фронтом. Сыграл большую роль в отречении Николая II.

После Февральской революции был снят с поста главнокомандующего фронтом. Уехал на Кавказ. В 1918 г. был арестован Советами, убит в 1918 г. в Пятигорске.

Эверт Алексей Ермолаевич (1857-1926) – русский генерал от инфантерии (1911). Получил образование в 1-й Москов­ской военной гимназии, 3-м военном Александ­ровском училище (1876). Служил в лейб-гвар­дии Волынском полку (с 1876 г.), в составе которого участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878. Окончил Академию Генераль­ного штаба (1882). Во время русско-японской войны 1904-1905 гг. служил генералом-квар­тирмейстером (с октября 1904 г.), начальником штаба 1-й   Маньчжурской   армии (с   марта 1905 г.).

В 1906-1914 гг. – начальник Главно­го штаба, командир 13-го корпуса, командую­щий войсками Иркутского   военного округа, 4-й армией. С августа 1915 г. – командующий Западным фронтом. Во время Брусиловского прорыва четыре раза откладывал наступление фронта, после чего вместо главного удара на виленском направлении произвел второстепен­ный удар на Барановичи. После Февральской буржуазной революции был уволен Временным пра­вительством в отставку.

Данилов Юрий Никифорович (1866-1937). Получил образование в Киевском кадет­ском  корпусе и   Михайловском артиллерий­ском училище (1886). Окончил Академию Генерального штаба (1892). Служил  в 27-й артиллерийской бригаде, штабе Киевского воен­ного  округа, Главном управлении Генераль­ного   штаба, командовал 166-м Ровненским полком.

В 1909-1915 гг. – генерал-квартир­мейстер Генерального штаба, штаба верхов­ного главнокомандующего.       Практически Данилов Ю.Н. выполнял всю оперативную работу, так как начальник штаба генерал   Янушкевич Н.Н. отстранился от решения стратегических  вопросов. В  августе 1915 г. был назначен командиром 25-го корпуса, а в авгус­те 1916 г. – начальником штаба Северного фронта, в мае 1917  г. – 5-й  армии. После Октябрьской рево­люции уехал за границу, издал книгу «Россия в мировой войне 1914-1915 гг.». Умер в Париже.

Беляев Михаил Алексеевич (1863-1918). Получил образование в 3-й Петербург­ской  классической  гимназии,  Михайловском артиллерийском училище (1885). С 1886 г. слу­жил в лейб-гвардии 2-й артиллерийской брига­ды. Окончил Академию Генерального штаба (1893). Участвовал в русско-японской войне: начальник канцелярии штаба  1-й Маньчжур­ской армии, начальник канцелярии штаба глав­нокомандующего. В 1910 г. был назначен началь­ником отдела по устройству и службе войск Главного управления Генерального   штаба. С 1914 г. – начальник Генерального штаба и помощник военного министра (с июня 1915 г.).

Был известен как узкий чиновник-формалист. Зайончковский А.М. писал о Беляеве; «Это был человек, мертвящий всякое живое дело, почему в товарищеской среде и называли его мертвой головой». Однако Беляев сумел при­обрести расположение царицы, которая в пись­мах к Николаю II настоятельно  требовала назначить его военным министром. 3 января 1917 г. Николай II выполнил волю жены, а 28 февраля 1917 г. Беляев был арестован, по­сажен в Петропавловскую крепость, позднее расстрелян.

Поливанов Алексей Андреевич (1855-1920).  Получил образование в классической гимназии, Николаевском  инженерном учили­ще (1874), Академии Генерального штаба (1888). Служил в лейб-гвардии гренадерском полку,   участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878, был ранен. В дальнейшем рабо­тал в Главном штабе, 5 лет был редактором журнала «Военный сборник» и газеты «Рус­ский  инвалид». Начальник Главного штаба с 1905 г., помощник военного министра (1906).

В предвоенные годы сблизился с членами Комиссии обороны Государственной думы, особен­но с Гучковым А.И., за что в придворных кругах обвиняли Поливанова в «левизне». В марте 1912 г. Сухомлинов В.А., видя в нем опасного  соперника, отчислил с  должности помощника военного министра. Однако в июне 1915 г. Поливанов А.А. занимает пост воен­ного министра, сменив Сухомлинова.

После февральской революции 1917 г., – военный ми­нистр Временного правительства. Гуч­ков А.И. назначает Поливанова председателем Осо­бой комиссии по реорганизации армии. В 1920 г., на службе в Красной Армии, назначен членом делегации на мирных переговорах с Польшей в Риге, член Особого совещания при Главкоме Красной Армии. Умер от тифа в 1920 г.

С началом войны главнокомандующим русской армии был назначен великий князь Николай Николаевич Романов, прозванный в армии «лукавым». Он устроил Ставку верховного главнокомандования в Барановичах. Верховный главнокомандующий получил неограниченные пра­ва на вверенном ему театре военных действий. Ему, подчинен­ному «исключительно и непосредственно царю», ни одно прави­тельственное учреждение не имело права давать никаких указа­ний.

В свою очередь, военный министр Сухомлинов В.А. был совершенно свободен от указаний Николая Николаевича, т. к. войска в тылу подчиня­лись по-прежнему военному министру. Су­хомлинов пользовался неизменным расположе­нием Николая II. Лишь когда возникла острая ситуация со снабжением армии боеприпасами, вооруже­нием, царь 11 июня 1915 г. уволил его  и приказал произвести следствие.

Одновременно Верховный Главноко­мандующий не мог приказывать и Главному артиллерийскому управлению (ГАУ), следовательно, все боевое снабжение армии было вне его компетенции, не говоря уже об интендантском доволь­ствии.

Русский солдат

Таким образом, вся территория России разделялась на две части – театр военных действий и внутренние области государства, или глубокий тыл. Бескомпромиссное разделение на фронт и тыл, вопреки логике вооруженной борьбы и здравому смыслу, обернулось для России самыми тяжкими последствиями.

С началом войны на должность начальника штаба Верховного Главнокомандующего был назначен другой Николай Николаевич – Янушкевич, который совер­шенно не был знаком с полевой службой, ни­когда не командовал войсками, не имел никакого боевого опыта, что вызвало недоумение в русской армии.

«Главнокомандующим Юго-Западного фронта стал ге­нерал  Н.И. Иванов. Обязанный своей карьерой ряду случайных обстоятельств, в том числе подавлению Кронштадского восстания, он – человек мирный и скром­ный – не обладал большими стратегическими познания­ми и интересовался больше хозяйственной жизнью округа. Но начальником штаба дан был ему ген. М.В. Алексеев – большой авторитет в стратегии и главный участник предварительной разработки плана войны на австрийском фронте». (А.И. Деникин «Путь русского офицера», М., «Современник», 1991 г., с. 242).

Во главе Северо-Западного фронта стоял генерал Жилинский Я.Г., «бывший на­чальником штаба дальневосточного наместника, адм. Алексеева, во время японской войны. Вслед за сим он занимал высокие посты начальника Российского Генерального штаба и командующего войсками Варшавского военного округа.

Карьера Жилинского в широких военных кругах вызывала большое недоумение и объяснялась какими-то «оккультными» влияниями. Потому его провал как главнокомандующего, выпустившего совершенно из рук управление войсками и направлявшего их не туда куда следовало, не был неожиданным. Но двумя армиями фронта командовали генералы, 1-й – Ренненкампф и 2-й – Самсонов, вынесшие блестящую боевую репутацию из Японской кампании, и на них-то мы возлагали надежды». (Там же с. 247-248).

После поражения русских армий в Восточной Пруссии в августе 1914 г. генерал Жилинский, не сумевший скоординировать их действий, был смещён с поста главнокомандующего Северо-Западным фронтом и заме­нён генералом Рузским Н.В.

С первых же дней война пошла несколько иначе, чем пред­полагали ее вести генеральные штабы воюющих стран. Мольтке-младший – главнокомандующий немецкой армией, раз­вертывая боевые действия, фактически не выполнил «завещание» Шлиффена, который и умирая говорил в 1913 г.: «Крепите правый фланг». Но опасность французского контрудара во фланг немецкой наступающей армии заставила Мольтке с самого начала выделить для осуществления плана Шлиффена не пять армий, а несколько меньше.

Вскоре выяснились и другие просчеты немецкого плана войны. 4 августа 1914 г., когда немецкие наступающие колонны во­рвались в Бельгию, которая еще до войны заявила о своем нейтра­литете на случай возникновения военных действий в Европе, и этот нейтралитет был гарантирован всеми главнейшими европей­скими державами, в том числе и Германией, бельгийская армия, хотя и малочисленная, оказала решительное противодействие на­ступающим немцам.

Войска Германии рассчитывали пройти тер­риторию Бельгии и подойти к северной границе Франции в два-три дня. В результате сопротивления бельгийских войск немецкая армия смогла продвинуться к бельгийско-французской границе только через 15 дней.

Кроме того, очевидным нарушением нейтралитета Бельгии Гер­мания вызвала против себя величайшее возмущение во всем мире, Англия как будто бы ждала этого момента. Английский посол 4 августа явился к канцлеру Бетман-Гольвегу и от имени своего правительства в ультимативной форме потребовал отвода всех не­мецких войск из Бельгии. В противном случае, заявил посол, Ан­глия как страна, гарантирующая нейтралитет Бельгии, будет счи­тать себя в состоянии войны с Германией.

Заявление Бетман-Гольвега, что договор Англии с Бельгией, – «всего-навсего только клочок бумаги» и ему не следует придавать большого значения, давало лишний аргумент английскому правительству в его политике развязывания войны. Англия добилась своего. Она теперь под благовидным предлогом защиты Бельгии вступила в войну.

Вскоре английские дивизии стали высаживаться на континен­те – во Франции и Бельгии – и уже в двадцатых числах августа смогли принять участие в боях против Германии. Германское ко­мандование, конечно, этого не предвидело.

Правда, развернув­шиеся бои в северной французской пограничной полосе не дали возможности союзникам задержать наступление немцев, но важно было то, что здесь, на севере Франции, оказа­лось огромное количество французских и английских войск, и не­мецкое молниеносное продвижение было сорвано, немцы с ходу не смогли ни окружить французские войска, ни взять Париж.

Вскоре просчеты Германии оказались еще более тяжелыми, они привели к окончательному срыву плана войны. Германское командо­вание считало, что Россия не способна быстро начать боевые действия. Действительность и здесь разрушила немецкие расчеты.

Не успели еще немецкие войска дойти до северной границы Франции, как 1-я русская армия под командованием генерала Ренненкампфа П.К., расположенная на реке Неман, в районе Ковно – Сувалки, и 2-я армия под командованием генерала Самсонова А.В., рас­положенная на южной границе Восточной Пруссии, получили при­каз начать 17 августа общее наступление против 8-й немецкой армии, находившейся в Восточной Пруссии.

Надо отметить, что в спешке начатое русское наступление двух армий, которые не были полностью укомплектованы и не были снабжены всем необходимым для наступательных действий, началось в результате решительных требований Франции.

Русское командо­вание в это время еще не закон­чило мобилизации армии и со­средоточения войск у границы с Германией. Тем не менее, рус­ские армии перешли в наступ­ление против немцев в Восточ­ной Пруссии и нанесли им серь­езный удар. Германскому коман­дованию пришлось срочно снять часть войск с Западного фрон­та и перебросить в Восточную Пруссию, чтобы отбить наступ­ление русских, тем самым, ослабив натиск на англо-французские войска.

После кровопролитного сра­жения на реке Марне 5-12 сентября, в кото­ром было убито и ранено око­ло 400 тыс. человек, ни немцы, ни англо-французская армия не смогли добиться заметного успе­ха. Противники предпринимали безуспешные атаки, – ежедневно гибли тысячи солдат, но ни од­ной армии не удавалось про­двинуться. Под сильным огнем артиллерии, пулеметов и винтовок пехота зарылась в землю. Период маневренной (подвижной) войны окон­чился. Началась позиционная (окопная) вой­на.

Однако русская армия из-за ошибок командо­вания не смогла удержать Восточную Пруссию. Но план молниеносной войны  Шлиффена был сорван…

Армии это прощальное обращение не объявили. В тот же день Николай Александрович простился с высшими чинами Ставки. Картина, по словам очевидцев, была по­трясающая. Слышались рыдания. Несколько офицеров упали в об­морок… Государь не мог договорить своей речи из-за поднявшихся истерик… было раздирающее душу проявление преданности царю со стороны присутствовавших солдат.

Генерал Н. Тихменев писал: «Судорожные всхлипывания и вскрики не прекращались. Офице­ры Георгиевского батальона, люди по большей части несколько раз раненые, не выдержали: двое из них упали в обморок. На другом конце залы рухнул кто-то из солдат-конвойцев. Государь, всё вре­мя озираясь на обе стороны, со слезами в глазах, не выдержал и быстро направился к выходу». В своём дневнике Николай Алексан­дрович записал: «Прощался с офицерами и казаками конвоя и Свод­ного полка – сердце у меня чуть не разорвалось!».

Государь Николай II в парадном мундире

Верховный главнокомандующий генерал Алексеев М.В. объявил Николаю Александровичу о решении Временного правительства: «Ваше Величество должны себя считать как бы арестованным». Генерал Дмит­рий Дубенский рассказывал: «Государь ничего не ответил, побледнел и отвернулся… Госу­дарь был очень далёк от мысли, что он, согласившийся добро­вольно оставить престол, мо­жет быть арестован».

При отъезде из Могилёва бывшему императору открылось поразительное зрелище. На всём протяжении его пути до вокзала молчаливые толпы на­рода стояли на коленях перед своим бывшим государем. Его глубоко взволновала и рас­трогала эта сцена. Он по-преж­нему не сомневался, что основ­ная масса русского народа – за государя. «Семя зла в самом Пет­рограде, а не во всей России», – писал он позднее. Революция, по его мнению, произошла помимо воли подавляющего боль­шинства русского народа. «Народ сознавал своё бессилие», – за­метил Николай Романов чуть позже о февральских днях.

Памятная медаль, посвящённая бракосочетанию Николая II с принцессой Алисой Гессен-Дармштадтской, худ. А. Васютинский, 1894 г.

Николай Александрович прибыл в Царское Село уже под охра­ной и здесь окончательно оказался под домашним арестом. Вернувшись туда, он впервые после всех бурных событий встретился с супругой и детьми. «В эту первую минуту радостного свидания, – писала Анна Вырубова, – казалось, было позабыто всё пережи­тое и неизвестное будущее. Но потом, как я впоследствии узна­ла, когда Их Величества остались одни, Государь, всеми остав­ленный и со всех сторон окружённый изменой, не мог не дать воли своему горю и своему волнению и, как ребёнок, рыдал пе­ред своей женой».

Когда в тот же день бывший государь захотел выйти в сад прогуляться, шесть солдат-охранников преградили ему путь. Они, по словам А. Вырубовой, даже подталкивали его при­кладами: «Господин полковник, вернитесь назад! Туда нельзя ходить!» Спокойно взглянув на них, Николай Александрович вернулся обратно во дворец.

Если бы не лишение свободы, он, пожалуй, был бы даже дово­лен тем, что, наконец, освободился от бремени власти. «Уход в част­ную жизнь, – писал Керенский А.Ф., – не принёс ему ничего, кроме облегчения. Старая госпожа Нарышкина передала мне его слова: «Как хорошо, что не нужно больше присутствовать на этих утоми­тельных приёмах и подписывать эти бесконечные документы. Я буду читать, гулять и проводить время с детьми». – «И это, – добавила она, – была отнюдь не поза».

Под домашним арестом. Царская семья и придворные вскапывают грядки, март 1917 г.

Новый министр юстиции Керенский А.Ф., выступая в Московском со­вете, на крики многих депутатов: «Смерть царю, казнить царя!». Ответил, что государь с семьёй будет отправлен за границу, в Англию. Но Николай Александрович не хотел отправляться за границу, в изгнание. «Дайте мне здесь жить с моей семьёй самым простым крестьянином, зараба­тывающим свой хлеб, – сказал он фрейлине А. Вырубовой, – пошлите нас в самый укромный уголок нашей родины, но ос­тавьте нас в России».

Бывший государь внимательно следил за полити­ческими событиями, особенно за ходом войны. После начала июньского наступления он за­писал в дневнике: «Совсем ина­че себя чувствуешь после этой радостной вести». Он оставал­ся вежливым и даже доброже­лательным по отношению ко всем окружающим, в том чис­ле и к своим охранникам. В пасхальную ночь для царской семьи в дворцовой часовне со­стоялось богослужение. После заутрени Николай Александро­вич, согласно православному обычаю, трижды расцеловался со всеми присутствующими, похристосовался он и с собст­венной стражей – солдатами и дежурным офицером.

Несмотря на нежелание Николая Александровича жить за границей, Временное прави­тельство приняло решение о высылке царской семьи в Англию. Одна­ко уже летом оно получило ка­тегорическое официальное за­явление о том, что до оконча­ния войны въезд бывшего мо­нарха и его семьи в пределы Британской империи невозмо­жен.

После этого отказа царскую семью решили отправить, по словам А. Керенского, «в са­мое тогда в России безопасное место – Тобольск». Князь Г. Львов замечал: «Сибирь тогда была покойна, удалена от борьбы поли­тических страстей, и условия жизни в Тобольске были хорошие». Это решение носило и символический оттенок, призванный ус­покоить яростных врагов свергнутой династии. До сих пор цари ссылали в Сибирь революционеров. А теперь революционеры ссылают в Сибирь царя!

В Тобольск царскую семью отправили 31 июля 1917 г. По прибытии на место их разместили в бывшем губернаторском доме – каменном двухэтажном здании, в котором было 18 ком­нат. Охрану царской семьи возглавлял комиссар Временного правительства Василий Панкратов, народоволец, отсидевший 14 лет в Шлиссельбургской крепости. Это также во многом было символично: старый революционер держит под стражей коро­нованных особ…

Он так описывал их быт: «Обыкновенно в яс­ные дни вся семья, чаще после обеда, выходила на балкон… Про­ходящие по улице вначале с большим любопытством засматри­вались на семью Николая Александровича. Александра Фёдоров­на чаще всего выходила на балкон с вязаньем или шитьём. Реже всех появлялся на балконе Николай Александрович.

С того дня, как только были привезены кругляки и дана поперечная пила, он большую часть дня проводил за распилкой кругляков на дрова. Это было одно из любимых его времяпрепровождений. Прихо­дилось поражаться его выносливости и даже силе».

Николай Александрович с детства любил физическую рабо­ту на свежем воздухе. В Тобольске, работая с ним на пару, долго не выдерживали даже крепкие солдаты-охранники. Узнав об Октябрьском перевороте, бывший государь записал в своём дневнике: «Тошно читать описание в газетах того, что про­изошло в Петрограде и Москве! Гораздо хуже и позорнее собы­тий Смутного времени!»

В. Пан­кратов вспоминал: «Октябрь­ский переворот произвёл гнету­щее впечатление не только на бывшего царя, но и на свитских. Николай II долго молча пережи­вал и никогда со мной не разго­варивал об этом. Но вот когда получились газетные сообще­ния о разграблении винных подвалов в Зимнем дворце, он нервно спросил меня: «Неужели Керенский не может приоста­новить такое своеволие?» – «По-видимому, не может… Тол­па везде и всегда остаётся тол­пой». – «Как же так? Александр Фёдорович поставлен народом… народ должен подчиниться… не своевольничать… Керенский – любимец солдат… Почему не ос­тановить толпу?.. Зачем допус­кать грабежи и уничтожение богатств?..» Последние слова произнёс бывший царь с дро­жью в голосе. Лицо его поблед­нело, в глазах сверкнул огонёк негодования».

В апреле 1918 г. царскую се­мью взяли под охрану уже со­ветские комиссары. Они пере­везли Романовых в «столицу красного Урала» – Екатерин­бург. Здесь императорскую семью раз­местили в особняке инженера Николая Ипатьева, выселив хо­зяина. С семьёй оставалось пять человек прислуги. В июле охрану возглавил старый боль­шевик Яков Юровский.

11 июля 1918 г. Николай Александрович записал в дневнике: «Утром к от­крытому окну подошли трое рабочих, подняли тяжёлую решёт­ку и прикрепили её снаружи рамы без предупреждения со сто­роны Ю(ровского). Этот тип нам нравится всё менее… Начал чи­тать восьмой том Салтыкова». А вот следующая запись от 13 июля, последняя, за которой – чистые страницы: «Алексей принял пер­вую ванну после Тобольска. Колено его поправляется, но совер­шенно разогнуть его он не может. Погода тёплая и приятная. Вес­тей извне никаких не имеем».

Царская семья почти не получала известий о политических событиях, а между тем в стране разгоралась гражданская война. На Екатеринбург двигались восставшие против большевиков Чехословацкий корпус и казаки. Со дня на день большевики ожи­дали падения города.

В ночь на 17 июля семью Романовых и их прислугу разбудили. «В городе неспокойно, – сказали им, – поэтому в целях без­опасности необходимо спуститься из верхнего этажа в нижний». Арестованным заявили, что вскоре все они будут отправлены в другое место… Около получаса ушло на одевание. Затем, ничего не подозревая, вниз спустились 11 человек: царская семья и че­тыре человека прислуги. Больного Алексея отец нёс на руках, а внизу усадил его на венский стул. Великая княжна Анастасия дер­жала на руках маленькую собачку.

Затем в помещение вошли 11 чекистов. Один из них, Миха­ил Медведев, рассказывал: «Стремительно входит Юровский и становится рядом со мной. Царь вопросительно смотрит на него… Юровский на полшага выходит вперёд и обращается к царю…» Последующую фразу Я. Юровского все участники казни передают по-разному. По одной версии, он произнёс: «Николай Александрович, Ваши родственники старались Вас спасти, но этого им не пришлось, и мы принуждены Вас сами расстрелять».

По другой – он сказал ещё проще: «Ваши друзья наступают на Екатеринбург, и поэтому Вы приговорены к смерти». Царица и великая княжна Ольга перекрестились. Доктор Ев­гений Боткин спросил: «Так нас никуда не повезут?». Николай Александрович воскликнул только: «Что!? Что!?» Вслед за этим прогремели выстрелы.

Стрельба длилась довольно долго. «Уди­вительно было то, – вспоминал Я. Юровский, – что пули от на­ганов отскакивали от чего-то рикошетом и, как град, прыгали по комнате». Позднее выяснилось, что великие княжны носили не­что вроде корсетов, в которых было зашито несколько килограм­мов бриллиантов. От них и отскакивали пули. Комнату сплошь затянуло пороховым дымом, в котором ничего не было видно.

Наконец стрельба прекратилась. М. Медведев вспоминал: «Вдруг из правого угла комнаты, где зашевелилась подушка, – женский радостный крик: «Слава Богу! Меня Бог спас!» Шатаясь, подымается уцелевшая горничная…» Кроме того, ещё оставались живы Алексей, три великие княжны и доктор Боткин. Выстрелив в них ещё несколько раз, дело довершили штыками. В Алексея чекистам пришлось выпустить более десятка пуль, прежде чем он скончался… Кроме Романовых погибли доктор Е. Боткин, лакей А. Трупп, горничная А. Демидова, повар И. Харитонов. Из всей прислуги пощадили только поварёнка Л. Седнёва, которого ещё утром отправили из Ипатьевского дома.

Каждый из чекистов добивался «чести собственноручно рас­стрелять бывшего царя». (Судя по всему, Николай погиб от пули М. Медведева.) Расстрел детей и прислуги участники казни вос­принимали скорее как тягостную необходимость.

Два чекиста-латыша даже отказались стрелять в великих княжон. «Когда я рас­пределял роли, – вспоминал Я. Юровский, – латыши сказали, чтобы я избавил их от обязанности стрелять в девиц, так как они этого сделать не смогут. Тогда я решил за лучшее окончательно освободить этих товарищей от участия в расстреле как людей, не способных выполнить революционный долг в самый реши­тельный момент…»

После казни семьи Романовых офици­ально объявили только о расстреле бывшего царя. «Семья эвакуирована в надёжное место», – говорилось в сообщении. Решение о казни Нико­лая II вполне отвечало общественным настроениям того времени, и многие восприняли это с одобрением. Очень немногие граждане решились от­крыто осудить казнь бывшего госуда­ря. Одни не поверили, другие молча плакали, большинство просто мол­чало. Спустя несколько дней после казни Романовых, 25 июля 1918 г., Екатеринбург, как и ожидалось, пал. В город вошли Чехословацкий корпус и войска Сибирского правительства.

Останки пяти членов императорской семьи, трёх слуг и доктора были найдены летом 1991 г. под Екатеринбургом. В некотором отдалении были найдены останки Цесаревича Алексея и Великой княжны Марии. Найденные фрагменты были идентифицированы, и 17 июля 1998 г. останки членов царской семьи нашли упокоение в Екатерининском приделе Петропавловского собора в Санкт-Петербурге.

Пришлось срочно эвакуировать и Ставку Главнокомандующего из Барановичей. Она была перенесена в августе в г. Могилев. События лета 1915 г. походили на огромную военную катастрофу, и командование было на ка­кое-то время просто деморализовано…

Император был удручен. Положение ухудшалось, а на­дежда на скорое окончание войны исчезала. В конце концов, Николай II пришел к решению возглавить руковод­ство армией. 23 августа 1915 г. был опубликован приказ по армии и флоту, в котором говорилось: «Сего числа я принял на себя предводительствование всеми сухопутными и мор­скими вооруженными силами, находящимися на театре во­енных действий. С твердой верою в милость Божию и с неколебимой уверенностью в конечной победе будем испол­нять наш священный долг защиты Родины до конца и не посрамим земли русской».

Ему оставалось править полтора года, и большую часть этого времени он провел в Могилеве. Маленький заштатный Могилев стал на несколько меся­цев главным центром страны, ее армии и тыла. Со второй половины 1915 г. положение на основных фронтах стабили­зировалось, однако в тылу ситуация ухудшалась.

Их Императорские Величества Николай Александрович и Государыня Александра Фёдоровна, журнал "Нива", 1913 г.

К 1916 г. патриотические восторги были позади, и в об­ществе царило глухое брожение, прорывавшееся наружу в повседневных разговорах о шпионах и предательстве. Госу­дарственная администрация все больше и больше погружа­лась в состояние оцепенения. В начале 1916 г. на посту премьера Горемыкина И.Л. сменил Штюрмер Б.В., бывший ранее губернатором в Нов­городе и Ярославле, а затем занимавший много лет пост директора Департамента общих дел Министерства внутрен­них дел. На сессии Государственной думы 9 февраля 1916 г. в Таврическом дворце в первый и последний раз перед депу­татами с кратким обращением выступил император. Он при­звал думцев к совместной работе на благо отечества, и эти слова были встречены громом аплодисментов.

Итак, Николай II – в Ставке, в кругу военно-политических проблем, Александра Федоровна – в Царском Селе со сво­ими страхами, сомнениями и «дорогим Григорием», а обще­ственные деятели в своих гостиных и салонах продолжали распалять собственное воображение разговорами о «темных силах» и грядущих потрясениях, утверждая, что положение может спасти лишь «министерство общественного доверия».

Царская семья. Слева направо: Николай II, Алексей, Ольга, Мария, Татьяна, Александра Фёдоровна, Анастасия, 1915 г.

А миллионы солдат, главным обра­зом бывших крестьян, были брошены на фронт и разметаны на огромных пространствах от Балтийского моря до Закав­казья. К концу 1916 г. общее число мобилизованных достиг­ло почти 13 млн. Оторванные от привычного уклада жизни, загнанные в сырые окопы и холодные землянки, они мучи­лись и погибали за цели, которые были от них весьма далеки. Посте­пенно эти миллионы превращались в огромную асоциальную массу, где зрели страшные «зерна гнева», давшие такие раз­рушительные всходы.

В последний период существования монархии власть пре­доставила массу поводов для ярких и эффектных выступле­ний против себя. Совет министров больше походил на героев крыловской басни о лебеде, раке и щуке, чем на центральный административно-координирующий орган. Чуть ли не каж­дый министр вел «свою линию», интригуя против других, а некоторые искали популярности в либеральной среде, согла­совывали там свою деятельность, хотя клятвенно обязались служить государю.

Приближалась развязка. В ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. во дворце Юсуповых на Мойке в Петро­граде был убит Григорий Распутин, и эта весть вызвала одоб­рение во многих кругах. Некоторым показалось, что черные дни миновали, что теперь наконец-то все пойдет наилучшим образом, но это была лишь краткосрочная иллюзия.

27 февраля 1917 г. Николай II в Могилеве получил вер­ные сведения из Петрограда о происходивших там серьезных беспорядках, начавшихся еще 23 числа. Толпы расквартиро­ванных в столице солдат из запасных батальонов вместе с примкнувшими к ним группами гражданских лиц ходили с красными флагами по главным улицам, громили полицейские участки, грабили магазины, вступали в стычки с верными царю войсками. Положение становилось критическим. Власть правительства в столице была парализована. Надо было принимать срочные меры для водворения порядка.

Монарх серьезно расстроился. Говорят, что причиной вы­ступлений стала нехватка хлеба и муки в Петрограде. Хоро­ши же столичные власти! Не могли обеспечить своевремен­ный подвоз продовольствия. Где же правительство, где ми­нистр внутренних дел Протопопов, много раз уверявший, что им все делается для поддержания в столице порядка и обес­печения снабжения жителей?

От него никаких известий нет, но зато председатель Думы Родзянко прислал возмутитель­ную телеграмму. Как всегда, этот толстяк нагнетает страхи и требует создать правительство из общественных деятелей. Опять одно и то же! Вместо того чтобы помогать властям, эти говоруны из Государственной думы только и мечтают о министерских портфелях и клевещут на верных людей. Как они не понимают, что, прежде всего надо одержать победу, а уж затем заниматься политическими реформами. Ну, ни­чего. Господь поможет и все обойдется. Надо послать в Пи­тер надежного генерала во главе преданных войск и восста­новить там спокойствие.

Весь день чины свиты и служащие Ставки шепотом об­суждали события в столице, принимавшие драматический оборот. Любимец государя, его флаг-капитан адмирал Нилов К.Д. повторял: «Все будем висеть на фонарях, у нас будет такая революция, какой еще нигде не было». Многие считали это неудачным зубоскальством, но никто не возражал. Все понимали, что нужно что-то предпринимать, но что именно – никто толком не знал.

С утверждением, что следует навести поря­док в Петрограде, не спорили. Здесь было полное согласие. Но как этого добиться – мнения расходились. Некоторые полагали, что надо послать верные части для восстановления спокойствия силой; другие же, а таких с каждым часом ста­новилось все больше, склонялись к мысли о необходимости пойти на уступки Думе и согласиться на создание правитель­ства по ее усмотрению. Надежда, что кабинет общественных деятелей положит конец смуте, рождала осторожный опти­мизм. Они еще не ведали, что зарождающийся смерч русско­го бунта этим остановить нельзя.

В 8 часов вечера 27 февраля 1917 г. начался последний царский обед в Ставке. Рядом с императором находился герой военной кампании в Галиции, известный боевой генерал Иванов Н.И. Сама трапеза мало кого занимала. Все прислушивались к разговору Николая II с Ивановым. Как всегда, первым встал из-за стола император и, сделав общий поклон, удалился в свой кабинет. Стали расходиться и остальные.

Генерал Иванов сообщил несколь­ким членам Ставки, что государь распорядился отправиться ему с батальоном георгиевских кавалеров и некоторыми дру­гими частями в Царское Село, а затем – в Петроград для восстановления порядка. Вскоре стало известно, что импе­ратором послана телеграмма Родзянко М.В. с согласием на создание ответственного министерства и отдано распоряже­ние о подготовке к отъезду. После полуночи Николай II пе­ребрался в поезд, отбывший в 5 часов утра 28 февраля из Могилева в Петроград.

Государь непрестанно думал о своих близких, о судьбе России и ди­настии. Около двух часов ночи 1 марта царский поезд прибыл на станцию Малая Вишера. До Петрограда оставалось около двухсот верст, однако возникли неожиданные затруднения. Выяснилось, что все станции по пути следования заняты революционными войсками. Двигаться дальше было невоз­можно. Только здесь стало окончательно ясно, что противо­правительственные выступления приняли широкий размах и что российский монарх уже не может беспрепятственно пе­редвигаться по своей стране.

После обсуждения ситуации было решено изменить маршрут. Окружение убедило Нико­лая II в необходимости ехать в Псков, в штаб Северного фронта, где под командованием генерала Рузского Н.В. ос­тавались надежные войска. После нескольких часов стояния в Малой Вишере императорский поезд двинулся в западном направлении. В середине дня прибыли в Старую Руссу. На станции собралась огромная толпа народа, желавшая видеть царя. Когда он появился в окне вагона, все сняли шапки, многие встали на колени и крестились. Восторженное от­ношение к императору не имело ничего общего с тем, что происходило в Петрограде.

В столице же власти царя уже не существовало. Времен­ный комитет Государственной думы был преобразован во Временное правительство, в состав которого вошли давние недоброжелатели Николая II: Милюков П.Н., Гучков А.И. и откровеннейший враг трона и династии социалист Ке­ренский А.Ф. На улицах царило радостное возбуждение. Торже­ствовал красный цвет флагов и наскоро намалеванных транс­парантов, на которых преобладал один лозунг: «Долой само­державие!». Никто уже не работал и, казалось, что чуть ли не все жители трехмиллионного города вышли на улицу в уверенности, что черные дни миновали, что теперь начнется новая, светлая жизнь без горестей и печалей.

Восторги при­нимали порой характер истерии. Толпы солдат, матросов, студентов, рабочих, низших служащих стекались к резиден­ции Государственной думы – Таврическому дворцу, у парад­ных дверей которого проходил нескончаемый митинг. Ораторы сменяли один другого. Особенно воодушевило собравшихся выступление нового министра юстиции Керенского А.Ф., за­клеймившего старую власть и провозгласившего наступле­ние эры мира и благоденствия в России. Дамы и курсистки из публики бросали к его ногам первые весенние цветы, и с несколькими из них сделался обморок.

Новой власти стали присягать воинские части, и почти никто уже не сомневался, что со старым режимом покончено раз и навсегда. Удивление и восторг собравшихся вызвало появление кузена Николая II великого князя Кирилла Вла­димировича, который с красным бантом на груди привел находившийся под его командованием Гвардейский экипаж и встал на сторону победителей.

Со всех концов города стали привозить арестованных царевых слуг, и наиболее заметных помещали в министерском павильоне Таврического дворца. К вечеру 1 марта здесь находился цвет сановной иерархии, люди, совсем еще недавно обитавшие на недосягаемой вы­соте: бывшие премьеры Горемыкин И.Л. и Штюрмер Б.В., председатель Государственного совета Щегловитов И.Г., обер-прокурор Святейшего Синода Саблер В.К.

Долой предателей! Долой тиранов! Да здравствует сво­бода! Казалось, что даже холодный мартовский воздух стал горячее от всеобщего ликования и радостных надежд. Как-то разом опустели церкви, и быстро входило в моду новое слово «товарищ». Но всех, особенно новых правителей, занимал один вопрос: где царь, что он делает?

Под напором всеобщей эйфории быстро возобладало убеждение, что «этот деспот», «этот изменник» и «его жена-немка» должны быть отлучены от власти. Им не может быть предоставлено никакой роли в новой, свободной России. Слухи опережали официальную информацию властей, и события сменялись так быстро, что сообщения экстренных выпусков газет устаревали еще в ти­пографиях.

Совершенно неожиданно для думцев возник Петроград­ский совет рабочих и солдатских депутатов, сразу ставший центром крайних требований и лозунгов. Председатель Думы Родзянко М.В., самоуверенный и поднаторевший в думских прениях деятель, отправился туда и перед расхристанными солдатами произнес страстную патриотическую речь, призывая к единению, к согласию всех элементов общества для защиты русской земли.

Ему хлопа­ли, но затем все испортил какой-то «собачий депутат», вы­ступивший следом: «Товарищи! Господин Родзянко говорит о том, чтобы мы русскую землю спасали. Так это понятно. У господина Родзянко есть что спасать. Немалый кусочек у него этой земли в Екатеринославской губернии, да какой земли!..

Надо немедленно укреплять власть и для всеобщего ус­покоения добиться отречения императора в пользу своего сына. Должна существовать преемственность власти и, если на престоле окажется чистый и, конечно же, незапятнанный никакими политическими делами мальчик, то русские сердца смягчатся, и можно будет следовать ответственному прави­тельственному курсу. Родзянко обсудил план с некоторыми известными депутатами Думы, разделявшими эти взгляды.

Уже вечером 1 марта возникла идея ехать на встречу с царем и уговорить его согласиться на отречение. Замысел решили не разглашать, обставить все скрытно, чтобы какие-нибудь непредвиденные обстоятельства не нарушили его. Постано­вили, что поедет сам Родзянко, депутат Шульгин В.В. и член Государственного совета Гучков А.И. – человек, широко из­вестный в России своей резкой критикой старой власти. По­зже все-таки возобладало мнение, что Родзянко лучше ос­таться в Питере и держать под контролем события. Депута­ция не была уверена в благоприятном исходе своей миссии, но решили не возвращаться без достижения согласия…

Уже в полной темноте, около восьми часов вечера, 1 марта царский поезд подошел к станции Псков. Народа на платформе было немного, оживления не отмечалось. Государя встречали губернатор, представители местной админист­рации, несколько офицеров и прибывшие ранее чины сви­ты. Царь принял в вагоне губернатора. В это время на платформе появилась согбенная фигура генерала Руз­ского Н.В. в сопровождении начальника штаба и адъютанта.

В ожидании приема он разговорился с несколькими свитскими, обратившимися к нему с призывом помочь императору в этот трудный час. Ответ старого генерала поверг всех в ужас. Он не только не высказал желания следовать долгу и присяге, но прямо заявил, что «теперь надо сдаться на милость победителя». Царь пригласил генерала к обеду, во время которого задал несколько вопросов о положении на Северном фронте и в Петрограде, и сообщил, что ожидает приезда Родзянко, от которого надеется получить подробные сведения о собы­тиях в столице. Рузский попросил об аудиенции, и монарх пригласил его к себе через час.

Их встреча затянулась далеко за полночь. Эти несколько часов беседы императора с командующим Северным фрон­том, телефонных и телеграфных переговоров с Родзянко и начальником штаба Верховного главнокомандующего в Мо­гилеве генералом Алексеевым М.В. оказались переломными. На осторожный намек Рузского, что необходимо было еще раньше согласиться на правительство общественных деяте­лей.

Николай II, явно волнуясь, заметил: «Для себя и своих интересов я ничего не желаю, ни за что не держусь, но считаю себя не в праве передать все дело управления Рос­сией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред России, а завтра умоют руки, по­дав в отставку. Я ответственен перед Богом и Россией и все, что случилось и случится, будут ли министры ответственны перед Думой или нет – безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делают министры не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность».

Рузский призывал монарха принять формулу: государь царствует, а правительство управляет. Но Николай Алексан­дрович возразил, что ему эта формула непонятна, что надо было получить другое воспитание и переродиться, что он «не держится за власть, но только не может принять решение против своей совести и, сложив с себя ответственность за течение дел перед людьми, не может сложить с себя ответ­ственность перед Богом. Те люди, которые войдут в первый общественный кабинет, люди, совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не справятся со своей задачей».

В конце концов, Рузский уговорил царя во имя блага России и своего сына пойти на компромисс с совестью. В 0 часов 20 минут 2 марта генералу Иванову, эшелоны с вой­сками которого находились уже в Царском Селе, была по­слана телеграмма: «Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предприни­мать. Николай».

В три часа ночи генерал Рузский связался по телефону с Родзянко. Разговор длился долго, более двух часов. Председатель Думы произнес много слов о важности происходящего, о трагизме положения и недвусмысленно дал понять, что общее настроение склоняется в пользу отречения императора. Разговор Рузского с Родзянко был передан в Ставку генералу Алексееву М.В., заявившему, что «выбора нет, и отречение должно состояться».

Из Ставки были посланы срочные телеграммы команду­ющим фронтами, где говорилось, что для спасения России от анархии необходимо отречение императора в пользу сво­его сына. Командующие призывались высказать свое мнение. К полудню 2 марта стали приходить ответы: от командующе­го Юго-Западным фронтом генерала Брусилова А.А., от ко­мандующего Западным фронтом генерала Эверта А.Е., от командующего Кавказским фронтом, двоюродного дяди Ни­колая II и бывшего Верховного главнокомандующего велико­го князя Николая Николаевича. От командующего Румынским фронтом гене­рала  Сахарова В.В. телеграмма пришла последней Все призывали царя прине­сти жертву на алтарь отечества и отречься.

Копии телеграмм генерал Алексеев препроводил на имя им­ператора в Псков. Пошли последние часы и минуты последнего царствова­ния. Ознакомившись с мнением военачальников, царь пере­силил себя, переступил через принципы и принял решение отказаться от короны. Он горячо молился в своем вагоне перед походным алтарем и просил Бога простить ему этот грех – измену клятве, данной при воцарении. Если все кру­гом этого просят, если все считают, что он должен принести эту жертву, то он ее принесет…

Потянулись томительные часы ожидания Гучкова и Шульгина. Им­ператор не терял присутствия духа, и хотя приближенные замечали порой признаки охватывавшего его волнения, при­родная выдержка и воспитание не позволяли этому человеку проявлять слабость. Депутаты приехали только около десяти. К этому времени в настроении обре­ченного монарха многое изменилось. Все эти часы он обду­мывал грядущее и особенно будущее сына Алексея. Ведь он еще совсем мальчик, к тому же болен. Ему нужен постоян­ный уход и забота любящих людей и в первую очередь ма­тери, а сможет ли она остаться при нем?

Ближе к вечеру рокового дня император имел обстоя­тельный разговор с лейб-хирургом Федоровым С.П., уже не­сколько лет лечившим цесаревича Алексея. Отец просил вра­ча высказаться совершенно честно и откровенно о том, что ждет в будущем сына. Профессор не стал лукавить, сказав со всей определенностью, что, хотя Алексей Николаевич и может прожить долго, но все же, если верить медицинской науке, он неизлечим, и предсказать будущее в данном случае невозможно.

В ответ услышал: «Мне и императрица говорила так же, что у них в семье та болезнь, которою страдает Алексей, считается неизлечимой. Я не могу при таких обсто­ятельствах оставить одного больного сына и расстаться с ним… Я останусь около моего сына и вместе с императрицей займусь его воспитанием, устранясь от всякой политической жизни».

Наконец прибыли посланцы революционной столицы. Выглядели они совсем непарадно: трясущиеся руки, хмурые, помятые лица, несвежие костюмы, нечищеная обувь. Они были растеряны и подавлены не меньше членов император­ской свиты. Эти представители «новой России» находились в неведении относительно намерений государя и считали, что им предстоит тяжелая миссия – уговорить царя отречь­ся в пользу сына Алексея при регентстве брата императора, великого князя Михаила Александровича.

В полном мол­чании прошло несколько минут, показавшихся часами, и, на­конец – появился Николай. Он был в кавказской казачьей фор­ме и сохранял внешнее спокойствие. Любезно поздоровался с прибывшими, и пригласил всех сесть. Разговор начал Гучков А.И. Тихим, хрипловатым голо­сом, смотря все время в одну точку на полу, он рассказал о том, что положение угрожающее, что к движению примкну­ли войска и рабочие, беспорядки перекинулись на пригоро­ды.

Все вновь прибывающие воинские части переходят на сто­рону восставших, и для спасения родины, для предотвраще­ния хаоса и анархии был образован Временный комитет Государственной думы, принявший всю полноту власти. Гучков далее сообщил, что образовался Совет рабочей партии, требующий социальной республики. Это требование поддер­живают низы и солдаты, которым обещают дать землю.

Толпа вооружена, и опасность угрожает всем. Единственный путь спасения – передача бремени верховной власти в другие ру­ки. «Если Вы, Ваше Величество, – завершил Гучков, – объ­явите, что передаете свою власть Вашему сыну и передадите регентство Вашему брату Михаилу Александровичу, то по­ложение можно будет спасти».

Император выслушал этот довольно продолжительный монолог не перебивая, не задавая вопросов. Какая горькая ирония судьбы, какое жестокое испытание! Он, получивший корону от отца, он, поставленный на свой высокий пост Бо­жественным Промыслом и ответственный все 22 года прав­ления только перед Всевышним, должен теперь отрекаться перед лицом каких-то депутатов…

Когда Гучков закончил, Николай II сказал: «Ранее вашего приезда, после разговора по прямому проводу генерал-адъю­танта Рузского с председателем Государственной думы, я думал в течение утра, и во имя блага, спокойствия и спасе­ния России я был готов на отречение от престола в пользу своего сына, но теперь, еще раз обдумав свое положение, я пришел к заключению, что ввиду его болезненности, мне следует отречься одновременно и за себя, и за него, так как разлучаться с ним не могу».

После этих слов возникла на­пряженная пауза. Такой исход депутаты не предвидели. На­следником трона мог быть лишь сын монарха. Об этом прямо говорилось в законе. Новая комбинация, когда трон перехо­дил к брату императора, не отвечала букве закона, но, с другой стороны, когда составляли эти нормы, никто не пре­дусмотрел возможность добровольного отказа самодержца от престола.

Произошел непродолжительный обмен мнениями, и, в конце концов, Гучков сказал, что они могут принять это пред­ложение. Государь вышел в свой кабинет и быстро вернулся обратно с проектом манифеста об отречении. Текст тут же обсудили, внесли незначительные поправки, переписали, и в 23 часа 40 минут 2 марта Николай Александрович – сем­надцатый царь из династии Романовых – его подписал. Те­перь уже бывший император попросил лишь поставить на нем другое время – 3 часа 5 минут дня, когда было принято окончательное решение.

Далеко за полночь, вернувшись в спальное купе, развенчанный монарх, как всегда уже на про­тяжении последних 35 лет, занес в свой дневник краткое описание дня и завершил запись словами: «Кругом измена и трусость и обман!»

Еще 22 февраля, когда император покидал Царское и направлялся в Ставку, ничто не предвещало будущих потря­сений. Этот последний день был похож на все остальные: с утра чтение деловых бумаг, прием должностных лиц. Завтра­кали вместе с братом Михаилом. Затем попрощался с деть­ми, помолился с Алике в церкви Знамения Божией Матери, расположенной рядом с дворцом, и поехал на станцию. На следующий день, в три часа дня, Николай был уже в Моги­леве.

Императрица осталась дома, в любимом обиталище – Александровском дворце. После отъезда Николая, к вечеру 22 числа дочь Ольга и сын Алексей занемогли. У них определили корь. На следую­щий день заболела Татьяна, затем дошла очередь и до ос­тальных. Температура у детей все время была высокой, их мучил страшный кашель, глаза слезились и болели. В довер­шение несчастья слегла и ближайшая наперсница царицы Анна Вырубова.

Через два дня после отъезда Николая личные апартаменты царской семьи походили на лазарет. Стояла полная тишина, нарушаемая лишь шепотом сиделок. Окна были занавешены (свет раздражал глаза), и в полумраке можно было различить лишь несколько женщин в белых халатах, одна из них в платье сестры милосердия – импе­ратрица. Начиная с 23 февраля Александра Федоровна спала лишь урывками, не раздеваясь, на кушетке или у Алексея, или в комнатах девочек. Она давала лекарства, готовила полоскания, измеряла температуру, кормила. Когда кому-то становилось легче, то утешала разговорами, иногда читала книги…

Императрице сразу же сообщили, что днем 23 февраля в Петрограде на Васильевском острове и на Невском произошли беспоряд­ки, и бедный люд приступом брал булочные, а некоторые, например булочную Филиппова, разнесли вдребезги. Вы­званные казаки усмирили толпу, и к вечеру все вроде бы успокоилось. Это известие не произвело сильного впечатле­ния на императрицу. У нее хватало других забот.

На следу­ющий день она узнала о новых вспышках беспорядков в городе, но Протопопов и начальник Петроградского военного округа генерал Хабалов С.С. прислали успокоительные ра­порты. Однако на следующий день, 25 февраля, все повто­рилось, но в еще большем масштабе. Вечером государыня отправляла мужу еже­дневное письмо-отчет. В Царском Селе, всего в двадцати верстах от Петрограда, пока было спокойно. Прибывавшие из столицы приносили безрадостные вести. С каждым часом положение станови­лось все более грозным. 28-го противоправитель­ственное движение докатилось и до Царского. В городе про­изошли митинги, в расквартированных войсках началось брожение.

Оно коснулось и подразделений, охранявших цар­скую резиденцию, а Свободный пехотный полк после митинга решил идти в Петроград и поддерживать новую власть. Алек­сандровский дворец с каждым часом все больше и больше начинал походить на остров, окруженный враждебной сти­хией.

В ранних сумерках 2 марта от церкви Знамения двину­лась небольшая церковная процессия, во главе которой с высоко поднятым крестом шел настоятель царскосельского Федоровского собора протоиерей Беляев А.И. Подошли к Александ­ровскому дворцу, где по желанию императрицы должны были отслужить молебен перед чудотворной иконой Царицы Не­бесной. Около дворца народа почти не было. Прибывших провели на второй этаж, на детскую половину, где в большой полутемной комнате лежали на кроватях пятеро детей.

Ико­ну поставили на стол, зажгли свечи. Началась служба. Затем Александра Федоровна приложилась к иконе, которую поочередно под­носили к каждой кровати, и дети целовали образ. Осенив императрицу крестным знамением, отец Александр сказал: «Крепитесь и мужайтесь, Ваше Величество, страшен сон, да милостив Бог. Во всем положитесь на Его святую волю. Верьте, надейтесь и не переставайте молиться».

Эти слова прозвучали уже после решения об отречении. Когда икону выносили из дворца, он уже был оцеплен вой­сками, и все его обитатели оказались арестованными. Тыся­челетняя история тронов и корон в России завершилась.

Данная версия берет свое начало в публикаци­ях послефевральского периода 1917 г. Немало по­трудились над ее формированием и советские исто­рики. Правда, в современных исследованиях этот стереотип разрушается, но последствия сложившихся за многие годы однозначных представлений встре­чаются еще довольно часто.

Нельзя не заметить, что некоторые авторы – в основном русские эмигранты и иностранные ис­следователи – воссоздают исключительно положи­тельный образ императора, беря при этом за основу его личные качества. Николай II показывается сильно религиозным человеком, хорошим семьянином, милым в общении – хотя и безволь­ным, но зато не злым. Царь и его семья предстают как невинные жертвы революции, несправедливо и с особой жестокостью уничтоженные большевика­ми. Эта позиция находит поддержку и во многих современных публикациях.

Николай II, 1910 г.

Очевидно, что личность последнего российско­го императора как человека и как государственного и политического деятеля нуждается в объективной оценке. Попытаемся и мы представить Николая II без окарикатуривания и возвеличивания.

Николай Александрович родился 6 (18) мая 1868 г. Он получил образование и воспитание, какие обыкно­венно давала детям среда царствовавшего дома. Сре­ди его учителей были такие известные ученые, как химик Бекетов Н.Н., экономист Бунге Н.X., исто­рик Леер Г.А., крупные специалисты военного дела Кюи Ц.А. и Штубендорф О.Э.

Основной упор в обучении Николая делался на военные науки и уси­ленные занятия иностранными языками. Молодой человек свободно владел английским, французским, датским, немного немецким. Сам же он отдавал пред­почтение военным наукам. Более всего ему нрави­лась военная практика. Несколько военно-лагерных периодов Николай провел в расположении войск близ столицы (большей частью под Красным Селом): два лета – в Преображенском полку, сначала млад­шим офицером, затем командиром роты; два – в гусарском полку командиром взвода, командиром эс­кадрона; одно – в расположении артиллерийских частей.

Царская чета и наследник Алексей, 1908 г.

Пределом достигнутого было командование батальоном в звании полковника. Полковником он и остался, став императором. По восшествии на пре­стол продвижение в звании было не положено по закону. Этим Николай Александрович был недоволен, так как считал себя профессиональным воен­ным, заслуживавшим большего чина.

Общее руководство образованием будущего им­ператора осуществлял обер-прокурор Святейшего Синода Победоносцев К.П. Им излагался и глав­ный предмет образования и воспитания: догма о божественном происхождении самодержавия, о не­ограниченности и неприкосновенности царской влас­ти. Этот предмет был лучше других усвоен Николаем, эта догма являлась доминантой в его политической деятельности в будущем, не давая императору воз­можности гибко реагировать на изменения полити­ческой ситуации в стране.

Неслучайно Ми­люков П.Н. в своих воспоминаниях называет главного наставника царя – Победоносцева К.П. – одним из тех, кто несет основную ответственность за кру­шение династии. Учителя и воспитатели привили Николаю лю­бовь к книге. Рядом со своим кабинетом он держал личную библиотеку, получавшую основные русские и иностранные книжные новинки.

При переездах библиотеку возили за ним. Заведовавший царской библиотекой Щеглов С.А., ежемесячно выдавал государю на прочтение до 20 книг. Николай был человеком сравнительно начитанным, но начитанность его была неровной. Он предпочитал сборники легких увеселительных рассказов Горбунова, Лейкина, Аверченко, Теффи; из газет – «Новое время», «Гражданин», «Русские ведомости», «Киевлянин». С основными произведе­ниями Толстого Л.Н., Салтыкова-Щедрина М.Е., Лескова Н.С. познакомился в тобольской ссылке.

На протяжении всей жизни Николай вел дневни­ки. Но их содержание лишено оригинальности, в них отсутствует своеобразие мысли, индивидуальность. Там не встретишь никакого отклика на общественные со­бытия или потрясения. Нет ни одного упоминания значительных имен эпохи: писателей-мыслителей, обще­ственных или политических лидеров. Ничего о со­держании своей работы. Фиксируется в основном сугубо личное и бытовое: обед, чаепитие, прогулка, приход гостей. Тщательно регистрируется погода.

Излюбленный досуг императора – катание на автомобиле, яхте, моторной лодке, стрельба (в основ­ном на охоте и по воронам во время прогулок), рас­пиловка и колка дров, вообще физическая работа на открытом воздухе, пешее хождение на дальние ди­станции, в котором не могли за ним угнаться и самые выносливые из его молодых флигель-адъютантов. Ни­колай был физически крепок и подвижен.

Он любил заниматься фотографией, собственноручно выполнял некоторые работы по хозяйству, особенно во время многочисленных переездов семьи из дворца во дво­рец. Много времени уделял семье, о чем свидетель­ствуют записи в дневниках и переписка его с импе­ратрицей Александрой Федоровной. В семье было пятеро детей: четыре дочери (Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия) и один сын – наследник-цесаревич Алек­сей. Дети, по свидетельству современников, были вос­питаны в условиях скромности и простоты, получили очень хорошее и разностороннее образование.

Николай II был религиозным человеком, строго соблюдал все православные обряды. Роль смиренно­го христианина, обращенного к святым старцам, означала для него связь с народом, воплощала наци­ональный народный дух. Одновременно, учитывая религиозность народа, Николай II активно исполь­зовал церковь для поднятия авторитета собственной власти. Примером этого может служить кампания канонизации святых, получившая в начале XX в. небывалый размах. Если с конца XVIII и до конца XIX вв. состоялось всего три канонизации, то в цар­ствование Николая их было шесть и назначены новые. Эта кампания была призвана способствовать сближению самодержавия и народа.

Рабочий день императора начинался в 9.30, за­канчивался в 2 часа дня. В течение этого времени царь проводил аудиенции, выслушивал доклады ми­нистров, председательствовал на совещаниях. У Ни­колая II никогда не было ни секретаря (личного или государственного), ни какого-либо кабинетного по­мощника по ведению дел и наблюдению за прохож­дением бумаг. Ему помогали, если в этом была необ­ходимость, дежурный офицер или флигель-адъютант. Бумаг он прочитывал очень много, хотя считал эту обязанность самой скучной из всех и тяготился ею с самого начала, однако выполнял ее с неизменной аккуратностью, оставляя на документах многочис­ленные замечания и резолюции.

Председательствуя в Государственном совете и на «Особых совещаниях», слушал всех вниматель­но. Сам же высказывался мало. Его реплики и ука­зания были очень лаконичны. В личных беседах царь был внимателен, выслушивал не прерывая, если воз­ражал, то мягко, не повышая голоса. Он всегда гово­рил не спеша, негромким голосом, обдумывая каж­дую фразу. Речь его была чистая, внятная. Он почти не употреблял иностранных слов.

Николай II никогда не проявлял своей «царской воли»: не стучал кулаком по столу, в открытую не третировал министров и генералов. Избегал вступать с кем-либо в споры, но если это случалось, проявлял незаурядные полемические способности. В 1909 г. во время празднования годовщины Полтавской бит­вы Николай более трех часов провел в оживленной беседе с большой толпой крестьян, окруживших его, и был чрезвычайно восхищен этой встречей. Име­ется еще немало свидетельств умелого участия им­ператора в политических и иных дискуссиях.

Николай II редко опровергал или поправлял кого-либо. Позиция или мнение его в разговоре оставались неопределенными; наружно оставался обычно бесстрастным, не защищал какого-либо сво­его воззрения и не пытался переубедить другого. Он для себя окончательно выяснял позицию собеседни­ка, чтобы потом сделать окончательный вывод. Царь в совершенстве владел искусством не выдавать сво­их чувств и мыслей, был всегда ровен, спокоен.

Во время аудиенций он был словно непроница­ем, но его реакция на важное была мгновенной. Суть его схватывал очень быстро. Симпатизировал тол­ковым докладчикам, особенно тем, кто умел ясно и кратко выражать свои мысли, излагать запутанные вопросы. Из ближайшего его окружения такими сим­патиями со стороны царя в разные годы пользова­лись премьер-министр Витте С.Ю. и военный ми­нистр Сухомлинов В.А.

Мнения других, даже явно здравые и обос­нованные, царь чаще всего игнорировал. Его пер­вым рефлексом на соображения, высказывав­шиеся собеседником, было отталкивание. При обычной его внутренней неуверенности в себе, по мнению Кони А.Ф. «взгляд на себя, как на провиденциального пома­занника Божия, вызывал в нем подчас приливы такой самоуверенности, что ставились им в ни­что все советы и предостережения тех немногих честных людей, которые обнаруживались еще в его окружении».

С министрами расставался лег­ко. Никогда никого из них, даже самых для него ценных, не брал под защиту. Вот еще несколько черт характера Николая II. Он был точен во времени. Не спешил, но и не опаз­дывал. Всю жизнь придерживался одного режима дня. Имел острый слух, мог издалека узнавать лю­дей по шагам. У него была цепкая зрительная память: единожды встреченного человека узнавал че­рез много лет.

Мнения о последнем российском императоре близко знавших его современников различны. Име­ется много свидетельств, характеризующих его как человека скрытного, упрямого и даже коварного, к тому же недалекого по кругозору, неумного и необ­разованного.

Кони А.Ф., известный юрист, обще­ственный деятель и публицист, с подобной характе­ристикой не был согласен. «Мои личные беседы с царем, – пишет он, – убеждают меня в том, что это человек несомненно умный, если не считать высшим развитием ума разум как способность обнимать всю совокупность явлений и условий».

Другие наблюда­тели также считали Николая II человеком умным, или во всяком случае неглупым. Они отмечали яс­ность его суждений, остроту мышления. Вместе с тем обращали внимание на то, что царь был лишен дальновидности, ему чужд был расчет действий в глубину, на перспективу. По оценке Витте С.Ю., Николай II обладал средним образованием гвардей­ского полковника. Не более. Он, может быть, и был человеком ума, но ума негосударственного.

Царствование Николая II совпало с труднейшим для России периодом, когда судьба страны оказа­лась на самом сложном перепутье. Отмена крепост­ного права и сопутствовавшие ей другие реформы вызвали к жизни такие политические силы, кото­рые были в принципе несовместимы с сохранением самодержавия. Николай II, олицетворявший верхов­ную власть в стране, оказался перед нелегким исто­рическим выбором, вставшим перед Россией в кон­це XIX – начале XX вв.

Будущее страны зависело от исхода борьбы двух тенденций: тенденций перемен (путь более или менее быстрого буржуазно-демо­кратического развития) и тенденции стабильности и консерватизма (удержание и упрочение царизма или его осторожной модернизации).

Как уже отмечалось, царь очень твердо усвоил убеждение, что самодержавие как форма правления органически присуще России, ее народу. Тем не менее под мощным натиском революци­онно-демократических сил и растущим давлением ли­берального лагеря царь вынужден был идти на ре­формы. О прямой зависимости правительственного реформаторства от революционного процесса позво­ляет судить ход событий революции 1905-1907 гг.

При Николае II Россия потерпела поражение в русско-японской войне 1904-1905 гг., что явилось одной из причин революции 1905-1907 гг. Январские события 1905 г. вынудили Николая II издать рескрипт, поручавший Министерству внут­ренних дел подготовку законодательства о создании представительного учреждения – законосовещатель­ной Булыгинской думы. Но реформы, продиктован­ные революционным натиском, часто запаздывали, Булыгинская дума (Закон от 6 августа 1905 г.) так и не была созвана, ее смела Всероссийская полити­ческая стачка в октябре 1905 г., парализовавшая де­ловую жизнь страны и деятельность правительства.

Только в этих условиях царь пошел на подписание манифеста. Уговорить Николая II сделать это стоило премьер-министру Витте С.Ю., даже при поддерж­ке его некоторыми великими князьями – ближай­шими родственниками императора, огромных уси­лий.

Объясняя свое согласие на подписание Мани­феста 17 октября, Николай II всегда говорил о безвыходности своего положения. Царь называл свой шаг «страшным от­ступлением», которое он «тем не менее, принял со­вершенно сознательно». Эти слова оз­начали, по-видимому, признание отступления перед Витте С.Ю.

С провозглашением Манифеста 17 октября, с учреждением Государственной думы, созданием по­литических партий, независимой прессы самодер­жавие в своем первозданном виде перестало суще­ствовать. Возникло нечто среднее, переходное между самодержавием и конституционной монархией. Но как только революция прошла, реакция снова по­шла вперед, пытаясь возродить самодержавие в преж­нем виде.

К Государственной думе Николай II относился с ненавистью. Об этом свидетельствует запись царя в дневнике, сделанная в день роспуска Думы: «Свер­шилось! Дума сегодня закрыта. У многих вытянув­шиеся лица». Он принял активное участие в подго­товке третьеиюньского переворота 1907 г., проявив при этом качества жесткого и решительного поли­тика.

Император не мог сотрудничать ни с первой, ни со второй Государственными думами; напряженные до предела отношения сохранились у Николая II и его окружения с первым Советом Министров и его председателем Витте С.Ю. Сотрудничество объединенного правительства и представительного учреждения с царской властью приняло более или менее устойчивый характер толь­ко после переворота 3 июня 1907 г. Столыпин П.А., искусный политический деятель, пытался совместить несовместимое – представительство и самодержа­вие.

Реформы, задуманные им (преобразование мест­ного управления, государственное страхование ра­бочих, введение общего начального образования, законодательство о старообрядческих общинах, вве­дение земства в западных губерниях и т. д.), не гро­зили устоям самодержавия, но царь считал, что по­сле подавления революции в них нет необходимости.

Осуществлено было очень немногое: страхование от несчастных случаев, реформа местного суда, в неко­торых регионах ввели земство. Все остальные ре­формы застряли в Государственном совете – верх­ней палате российского парламента еще при жизни Столыпина. А после его смерти они были провале­ны. Главное начинание Столыпина П.А. – аграрная реформа – несмотря на успешное начало в конеч­ном итоге закончилась общей неудачей.

Деятельности председателя Совета Министров препятствовала мощная консервативная оппозиция, которую поддерживал сам император, считавший, что Столыпин узурпирует его власть. Действия Столы­пина, имевшие целью приспособить самодержавие к развивающимся буржуазным отношениям, вызы­вали у Николая II раздражение.

В канун Первой мировой войны царь и не по­мышлял о реформах. В правительстве не было госу­дарственных деятелей с достаточно широкими политическими взглядами. Политический курс дик­товался интересами дня и общими принципами пра­вительственной политики, главным из которых был принцип незыблемости самодержавия.

В годы войны резко усилилось революционное движение, активизировался либеральный лагерь, сформировав в Думе «Прогрессивный блок». Либе­ралы казались царю более грозными врагами трона и династии, чем революционные массы. Он верил в преданность народа своему монарху. Действия же оппозиции могли привести царизм к политической изоляции и умаляли престиж царской власти.

Коренной вопрос, выдвигавшийся «Прогрессив­ным блоком» в Думе, – создание ответственного перед Думой, а не перед царем министерства. Это был вопрос о власти. Согласие царя на формирова­ние такого министерства означало бы превращение «конституционного самодержавия» в конституцион­ную монархию, в которой монарх лишь царствует, но не управляет.

На такое император пойти не мог, но политическая ситуация требовала лавирования, и Николай II, правда, не совсем последовательно, по­шел по этому пути. Большая часть его шагов, на­правленных на стабилизацию политического положе­ния в стране, отставала от быстро меняющейся реальности. Причины этого заключались как в свой­ствах характера императора (нежелание считаться с чужим мнением, даже здравым и обоснованным, су­еверие и фатализм и пр.), так и в отсутствии у него как у государственного деятеля стратегического мыш­ления. Как сказали бы шахматисты, он не способен был продумать более одного хода вперед.

По свидетельству современников, из царского окружения немалое влияние на царя в решении го­сударственных вопросов имела его жена, Александ­ра Федоровна, женщина властная и более волевая, чем сам император. До замужества она была гессен­ской принцессой, воспитывалась в Англии, получи­ла философское образование.

Приехав в Россию, была крещена по православному обряду, приобщи­лась к религиозности допетровской Руси, проник­лась верой в «божьих людей», отшельников, стар­цев. По оценкам некоторых исследователей, эта трансформация объяснялась изначальной непри­язнью к ней многих членов царского дома, резко усугубленной затем долгим ожиданием наследника престола, как оказалось, пораженного наследствен­ной болезнью – гемофилией.

Александра Федоровна, как и Николай II, была ярой сторонницей самодержавия, считала, что рус­ские любят сильную власть, и потому требовала от императора стать Иваном Грозным, Петром Вели­ким, императором Павлом, показать твердую руку. Подобные призывы можно часто встретить в пись­мах царицы мужу, но данных, что он им послушно следовал, нет. Скорее всего, он осторожно и плавно уходил от политического давления со стороны жены, если оно не соответствовало его замыслам и наме­рениям.

Огромное влияние на императрицу, а через нее на Николая II имел Распутин Г.Е., который появил­ся при дворе в 1905 г. в роли «божьего человека». Вскоре он стал очень близким к царской семье, так как имел благотворное воздействие на больного ге­мофилией наследника, облегчая его страдания во время приступов.  Распутин стал необхо­дим для глубоко религиозных, веривших в мисти­цизм Николая II и его супруги. Чувствуя свою необ­ходимость, он говорил им: «Наследник жив, покуда я жив». Потом рассуждал еще шире: «Моя смерть бу­дет вашей смертью».

Приобщившись сначала к семейным делам, Ро­мановых, Распутин постепенно распространяет свое влияние и на дела государственные. Собственной по­литической линии у него, скорее всего, не было, но его влиянием воспользовались оборотистые люди – либо для проведения в жизнь своих политических планов, либо из карьеристских и иных малоблаго­видных побуждений. Распутин, таким образом, мог быть проводником каких-то влияний на царя, но не их источником.

Весь период правления последнего российско­го императора можно характеризовать как постепен­но усиливавшийся кризис власти, достигший своего апогея в годы Первой мировой войны.

Лично Николай II почти непрерывно испытывал давление с двух сторон: слева настойчиво давила ли­беральная думская оппозиция, толкая к конституци­онной монархии, справа – силы, отстаивавшие идею самодержавия и требовавшие его укрепления (осо­бенно «черносотенцы»).

В годы войны чер­носотенные организации усилили давление на власть. В цело, поддерживая правых, Николай II в то же время не стремился полностью пресечь либеральные притязания оппозиции, стремился удержать ее деятель­ность в приемлемых рамках, рассчитывая, возможно, полностью выяснить отношения после войны.

Перетасовка министров (министерская чехарда) была не только одним из важнейших показателей кри­зиса власти, но и главным признаком царского лави­рования, регулирования отношений правительства с Думой и «общественными организациями». При обострении отношений выдвигались либеральные ми­нистры, а при необходимости и правые. Но подобное маневрирование между правыми и левыми не могло долго продолжаться. Такой цент­ризм царя вел власть к тупиковой ситуации, когда уже любой ход не мог улучшить положения.

Характерной причиной тупика, в котором ока­залась власть, являлось и ближайшее окружение царя. Люди для высшего эшелона власти подбира­лись по принципу личной преданности и симпатии. Некоторые из них получали посты не без участия Распутина. Это большей частью были люди, лишен­ные твердых политических и моральных принципов, стремившиеся полностью использовать для себя от­крывшиеся перед ними возможности и абсолютно не думавшие о будущем страны.

Данная тенденция усилилась после того, как царь в августе 1915 г. принял на себя пост верховного главнокомандующего. Милюков П.Н. писал: «С отъездом в Ставку, в уеди­нении Могилева, личность царя как бы стушевалась… За счет царя с этого времени на первый план выдви­нулась царица», придерживавшаяся в «кадровой по­литике» принципа деления на «наших» и «ненаших».

Царское окружение накануне революции пред­ставляло удручающее зрелище. В январе 1917 г. пред­седатель Думы Родзянко М.В. с горечью сказал царю: «Вокруг Вас, государь, не осталось ни одного надежного и честного человека: все лучшие удале­ны или ушли, остались только те, которые пользу­ются дурной славой».

Политический и личностный портрет царя в то предреволюционное время довольно верно нарисо­вал известный тогда публицист И.И. Колышко И.И.: «Потеряв внешние атрибуты самодержавия (акт 17 ок­тября), но не порвав с ним внутренне …то цепляясь за призрак самодержавия, то бросая корону к ногам Гучкова, то опасаясь истерики жены, то глядя в лицо смерти, брел он, как сомнамбул, навстречу своему року…».

Анализ политики, проводимой последним рос­сийским императором, приводит к выводу о том, что он сам выбивал почву из-под своих ног. Он упрямо защищал свои позиции, не шел на серьезные ком­промиссы и этим создавал условия для революцион­ного взрыва. Не поддержал он и либералов, стре­мившихся предотвратить революцию в надежде на уступки царя. И революция свершилась.

Николай II был отстранен от власти мощным ре­волюционным потоком в феврале 1917 г., 2(15) марта 1917 г. государь Николай II отрёкся от престола. В марте он и его семья были арестованы. Судьба Николая II арестанта – это тема отдельного разговора. В июле 1918 г. бывший император и его семья были расстре­ляны в Екатеринбурге большевиками. В 2000 г. последний русский самодержец был канонизирован  православной русской церковью.

Германии и Австро-Венгрии шанс на успех давала возможность быстрой кон­центрации сил на направлении решающего удара. Из этой предпосылки исходил и стратегический план германского Генерального штаба: сначала нанести молниеносный удар по Франции и покончить с ней за 6-8 недель, а затем все силы бросить против России.

Однако в 1914 г., в первые же месяцы войны, потерпели крах военные планы, разработанные в генеральных штабах обеих коалиций еще задолго до войны и рассчитанные на ее кратковременность. Боевые действия на Западном фронте начались в первых числах августа. 2 августа гер­манская армия оккупировала Люксембург, а 4 августа вторглась в Бельгию, нарушив ее нейтралитет. Малочи­сленная бельгийская армия не смогла оказать серьез­ного сопротивления и начала отходить на север.

Ещё в августе 1892 г. Франция подписала с Россией военную конвенцию. Она послужила основой для периодических совещаний начальников штабов России и Франции. Потерпев поражение в войне с Японией, русское правительство стало уступчивее в переговорах – нужда во Франции как в союз­нике возросла.

Войска на марше

К 1913 г. Россия взяла на себя обременитель­ное обязательство: в обмен на французское обещание выста­вить на 10-й день войны 1,5 млн. человек, т.е. на 200 тыс. боль­ше, чем определялось конвенцией, русский генеральный штаб обязался ввести против Германии обусловленные 800 тыс. че­ловек на 15-й день. Установив точный срок, нельзя было посту­пить более опрометчиво. Против врага можно было использо­вать только треть русской армии, ибо полное развертывание ее занимало два месяца. Меньшие по размерам Германия и Франция, к тому же обладавшие более развитой системой путей сообще­ния, завершали мобилизацию значительно раньше.

По русскому плану «А» – плану войны в случае, если Германия направила главные силы против Франции, как и произошло в 1914 г. -  52% сил русской армии направлялись против Австро-Венгрии, 33% – против Герма­нии, а 15% оставались на балтийском побережье и у румынской границы. В этой дислокации ясно прослеживалось стремле­ние прикрыть все направления, растянув войска равночислен­ным кордоном на 2600 километрах границы. Конфигурация тог­дашней западной границы России была такова, что она четыреху­гольником высотой в 400 км и основанием в 360 км выступала на запад.

О состоянии русской армии перед Первой мировой войной Деникин А.И. написал так: «Россия не была готова к войне, не желала ее и упот­ребляла все усилия, чтобы ее предотвратить. Положение русских армий и флота после японской; войны, истощившей материальные запасы, обнаружившей недочеты в организации, обучении и управлении, было поистине угрожающим.

По признанию военных авторитетов, армия вообще до 1910 года оставалась в полном смысле слова беспомощной. Только в самые последние перед войной годы (1910-1914) работа по восстановлению и реорганизации русских вооруженных сил подняла их значительно, но в техническом и материальном отношении совершенно недостаточно.

Закон о постройке флота прошел только в 1912 году. Так называемая «Большая программа», которая должна была значительно усилить армию, была утверждена лишь… в марте 1914 г. Так что ничего существенного из этой программы осуществить не удалось; корпуса вышли на войну, имея от 108 до 124 орудий против 160 немецких и почти не имея тяжелой артиллерии и запаса ружей. Что же касается снабжения патронами, была восстановлена лишь старая, далеко недостаточная норма в одну тысячу против трех тысяч у немцев.

Такая отсталость в материальном снабжении русских армий не может быть оправдана ни состоянием финан­сов, ни промышленности. Кредиты на военные нужды от­пускались и министерством финансов и последними дву­мя Государственными Думами достаточно широко. В чем же дело?

Наши заводы медленно выполняли заказы по снабже­нию, так как требовалось применение отечественных станков и машин, и ограничен был ввоз их из-за грани­цы. Затем – наша инертность, бюрократическая волоки­та и междуведомственные трения. И, наконец, правле­ние военного министра Сухомлинова – человека крайне легкомысленного и совершенно невежественного в воен­ном деле. Достаточно сказать, что перед войной не поды­мался вовсе вопрос о способах усиленного военного снабжения после истощения запасов мирного времени и о мобилизации военной промышленности!

Невольно ставишь себе недоуменный вопрос, как мог продержаться у власти в течение 6 лет этот человек, действия и бездействие которого вели неуклонно и мето­дично ко вреду государства?!  Под влиянием явной нашей неготовности и преиму­щества наших противников в быстроте мобилизации, планы на Западном фронте, на случай наступления на Россию, носили характер оборонительный…» (А.И. Деникин «Путь русского офицера», М., «Современник», 1991 г., с. 234-235).

Но мобилизация прошла по всей огромной России вполне удовлетворительно, и сосредото­чение войск закончено было в установленные сроки. Мобилизация давала России 114 дивизий, 94 из которых на­правлялись против Германии и Австро-Венгрии. Им противо­стояли 20 немецких и 46 австрийских дивизий. Однако по сово­купной огневой мощи  дивизии неприятеля очень немногим уступали русским. «Мобилизованная русская армия достигла в 1914 г. грандиозной цифры 1816 батальонов, 1110 эскадронов и 7088 орудий, 85% которых по сложившейся обстановке могло быть двинуто на Западный театр военных действий…

В русской армии под влиянием японской войны усовершенствовалось обучение, расширились боевые порядки, начала проводиться в жизнь эластичность их, было обращено внимание на значение огня, роль пулеметов, связь артиллерии с пехотой, индивидуальное обучение отдельного бойца, на подготовку младшего командного и в особенности офицерского состава и на воспитание войск в духе активных решительных действий. Но, с другой стороны, оставлено было без внимания выдвинутое японской войной значение в полевом бою тяжелой артиллерии…

Обращая большое внимание на обучение войск и на усовершенствование младшего командного состава, русский Генеральный штаб совершенно игнорировал подбор и подготовку старшего командного состава: назначение лиц, просидевших всю жизнь после окончания академии на административном кресле, сразу на должность начальника дивизии и командира корпуса было не редкостью…» (Зайончковский A.M. «Первая мировая война», СПб.: изд. «Полигон», 2002 г.).

Надо отметить, что незадолго до войны Франция перешла от 2-летнего к 3-летнему сроку действительной службы, что увеличивало численность постоянной армии на треть и облегчало переход ее в мобилизованное состояние. В 1914 г. состав постоянной армии, без колониальных войск, достиг почти 740 тыс. человек. В число 92-х французских пехотных дивизий входили, кроме 47 полевых, 26 резервных дивизий, 12 резервных бригад и 13 территориальных дивизий, почти равноценных русским ополченским бригадам.

Во французской армии было почти полное отсутствие тяжелой полевой артиллерии, а по сравнению с Россией и отсутствие легких полевых гаубиц; легкая полевая артиллерия была очень бедно снабжена имуществом связи, кавалерия не имела пулеметов и т. д.

Германская армия после успехов своего оружия в 1866 г. и в особенности в 1870 г. пользовалась репутацией лучшей армии в Европе. К концу развёртывания немецкая армия насчитывала 1,6 млн. человек. После мобилизации в рядах германских вооружённых сил насчитывалось около 3,9 млн. солдат.

О германской армии Деникин писал следующее: «По оценке и нашего и немецкого Генеральных штабов Германия уже в 1909 году была совершенно готова к войне. В 1911-1912 гг. прошли через рейхстаг законы о чрезвычайном военном налоге, об увеличении континген­та и больших формированиях специальных частей. А в 1913 г. состоялось новое увеличение набора, усилившее мирный состав германской армии на 200 тыс. человек, т. е. на 32%.

Усиливалась значительно и австро-венгерская армия, по мнению ее фактического руководителя ген. Конрада «готовая» уже в 1908-1909 годах. Конечно, расценива­лась она нами неизмеримо ниже германской, а разнопле­менный состав ее со значительными контингентами сла­вян представлял явную неустойчивость. Тем не менее, для скорого и решительного разгрома этой армии наш план предусматривал развертывание 16 корпусов против предполагавшихся 13 австрийских…» (А.И. Деникин «Путь русского офицера», М., «Современник», 1991 г., с. 236).

Отличительной чертой австро-венгерской армии являлся её разнонациональный характер, так как она состояла из немцев, мадьяр, чехов, поляков,  сербов, хорватов, словаков, румын, итальянцев и цыган, объединенных только офицерским составом.

Части английской армии, находившиеся в метрополии, составляли полевую экспедиционную армию (6 пехотных дивизий, 1 кавалерийская дивизия и 1 кавалерийская бригада), которая и предназначалась для европейской войны. Кроме того, была создана территориальная армия (14 пехотных дивизий и 14 кавалерийских бригад), предназначавшаяся для защиты своей страны.

К пограничному сражению англичане успели сосредоточить только 4 пехотные: 1, 2, 3 и 5-ю и одну кавалерийскую дивизии. Пятая (4-я) дивизия по прибытии участвовала 26 августа в сражении у Ле-Като, а 6-я прибыла и участвовала в Марнском сражении. Территориальная армия составила еще 14 дивизий, которые начали прибывать во Францию в ноябре 1914 г., а для военных действий были использованы впервые лишь в 1915 г.

Все зависело от того, что скажет ее могущественный союзник – Германия. Во­прос о войне решался в Берлине. Правящие круги Германии во главе с кай­зером (императором) Вильгельмом II рас­суждали так. Россия к войне не готова. Воевать она, очевидно, побоится. Если Россия не вмешается в австро-сербскую распрю, то Австрия раздавит Сербию.

Это будет крупным выигрышем для австро-германского блока. Если же Россия все-таки решится воевать, то боль­шая война начнется в условиях, выгодных для Германии. Германия лучше подготовлена к вой­не, чем ее враги. У нее лучшая в Европе сухо­путная армия, больше опытных офицеров, боль­ше тяжелых орудий. Отсрочка войны для Гер­мании нежелательна. «Всякое выжидание озна­чает уменьшение наших шансов», – твердил влиятельный начальник генерального штаба германской армии фон Мольтке. Чем скорее начнется война, тем лучше для Германии – так решили Вильгельм и его окружение. Они были уверены в победе.

Плакат времён Первой мировой войны, худ. К. Коровин

Германский генеральный штаб давно и тщательно разработал план «молниеносной войны» против Франции и России. Автором этого плана был генерал Альфред Шлиффен. Учитывая, что Германии придется воевать одновременно на два фронта: на востоке – против России и на западе – против Франции, Шлиффен считал, что германская армия должна разбить своих про­тивников поодиночке и в короткий срок.

Длительной войны, как по­лагал Шлиффен, Германия вынести не сможет. Продолжительность всей войны должна быть не более 6-8 недель. По плану было на­мечено разбить сначала французские войска и принудить Францию к капитуляции, затем такая же участь должна постичь и русскую армию.

В Германии считали, что русской армии понадобится один месяц для того, чтобы начать боевые действия. За это время Герма­ния и должна разбить армию Франции. Для осуществления этого плана Шлиффен семь германских армий направлял на Западный фронт, а восьмую армию он оставлял в качестве прикрытия на Во­сточном фронте. Для уничтожения французской армии Шлиффен разработал специальный план, названный им «Канны».

Вспоминая войну Рима с Карфагеном и разгром Ганнибалом римских войск у Канн путем захода им в тыл и окружения, Шлиффен хотел повторить в огромном масштабе «Канны» для всей французской ар­мии.

Одновременно Шлиффен хорошо знал, что организовать прорыв во француз­ских войсках на франко-германской границе – дело трудное и не совсем верное, так как французская армия укроется за мощными крепостными укреплениями, которых Франция настроила в достаточ­ном количестве, – Бельфор, Эпиналь, Туль, Верден и др.

Поэтому германский штаб считал необходимым начать наступление на Францию с севера, через Бельгию, в обход крепостных линий. То, что придется нарушить нейтралитет Бельгии, германских вояк нисколько не смущало. В это наступление, по замыслу Шлиффена, должно быть брошено около 50 немецких дивизий, то есть примерно 6 армий. Эти немецкие ар­мии должны были быстро пройти Бельгию, Северную Францию, занять Париж и, зажав в клещи французскую армию между столи­цей и франко-германской границей, принудить ее к капитуляции.

После этого, не теряя ни одного дня, быстро по железным дорогам перебросить победоносную немецкую армию на восток против Рос­сии, где и разбить русскую армию в Польше, Прибалтике, на Украине.

Французский план войны был рассчитан, прежде всего, на взаи­модействие французской и русской армий. Зная в общих чертах немецкий план наступления, французский генеральный штаб разра­ботал такой план, который бы сорвал в первые же дни войны осу­ществление немцами плана Шлиффена.

Для выполнения своего за­мысла французские генералы концентрировали свои главные силы на границе Лотарингии, рассчитывая, что, когда немцы двинут свои войска на Бельгию, французская армия ударит им во фланг в Ло­тарингии, отрежет немецкие армии от тыла, и тогда весь герман­ский план молниеносной войны будет сломан. Начнется затяжная война, и из нее неизбежно выйдут победителями Франция и ее союзники.

Русский план войны подвергался неоднократным изменениям. Генеральный штаб считал, что русская армия должна, прежде все­го, разгромить войска Австро-Венгрии. Под давлением французско­го штаба русскому командованию пришлось несколько изменить первоначальный план и на Северо-Западном фронте (против Гер­мании) расположить не одну армию, а целых три – 1-ю, 2-ю и 10-ю, а против Австро-Венгрии – 3, 4, 5, 8-ю, а затем 9-ю и 11-ю армии.

Если вначале по русскому плану предполагалось начать наступле­ние только против австрийских войск, то позднее русская армия по­лучила план почти одновременного наступления и против Австрии и против Германии. Конечно, расположение с самого начала войны 2/3 русских войск на австрийской границе ясно определяло, что Россия начнет наступление, прежде всего, против Австро-Венгрии.

Это предвидел австро-венгерский генеральный штаб. В соответст­вии с этим вся австрийская армия и готовилась к отпору русского наступления. В то время как удар русских армий предполагалось нанести на юге, на Львов, австрийские войска собирались произ­вести контрудар с юга по Польше, где им из Восточной Пруссии должны были помочь немецкие войска.

Исходя из этих планов и расчетов, правитель­ство Германии и начало действовать. Вильгельм II призывал «по­крепче наступить на ноги» славянским народам. Проникнутый вздорной мыслью о превосходстве немцев над всеми народами, кичливый и наг­лый германский кайзер считал себя гениальным поли­тическим деятелем. Но он оказался весьма не­дальновидным и вместе со своими дипломатами и генералами совершил крупный просчет. Пра­вители Германской империи были убеждены, что им придется воевать только с Францией и Россией, что Англия не выступит; они недо­оценили и военные силы России.

Англия обладала грозной силой. Недосягае­мая в то время для противников на своем остро­ве, она располагала крупнейшим в мире флотом. Ей принадлежала почти половина судов в мире. Свыше 400 млн. человек населяли Британскую империю – Англию, ее колонии и владения. Вступление Англии в войну озна­чало, что ее колоссальные материальные ресурсы будут использованы против Германии, анг­лийский флот отрежет Германию от ее коло­ний и других стран. Это сулило длительную войну с весьма сомнительным исходом.

Доста­точно было одного предупреждения со стороны Англии – и воинственный пыл германских империалистов сразу бы охладел. Но английское правительство не сделало такого предупреждения. Английский министр иностранных дел Эдуард Грей, всегда сдержан­ный и невозмутимо спокойный, нарочито вы­ражал свои мысли так, что их трудно было понять. Он не раз высказывал соображения о возможности войны.

Но при этом Грей каж­дый раз называл в качестве участников войны четыре державы – Германию, Австро-Венгрию, Францию и Россию. Следовательно, Англия воевать не будет, сделали вывод в Берлине. Брат Вильгельма II приехал в Лондон. Анг­лийский король сказал ему: «Мы приложим все усилия, чтобы остаться нейтральными». Так до последних дней английское правитель­ство всячески стремилось создать у Вильгель­ма II и его министров впечатление, что Англия не намерена вмешиваться в европейский кон­фликт, и этим подталкивало Германию к развязыванию войны.

Австрийцы бомбардировали Белград – столицу Сербии. И только после этого, когда уже загово­рили пушки, английское правительство раскры­ло свои карты. 29 июля Эдуард Грей заявил, что в случае участия в войне Франции и Гер­мании для Англии «было бы невозможно долго оставаться в стороне». Вильгельм II был в панике: он так просчитался! Но отступать было поздно.

К началу 1914 г. отчетливо обозначились контуры двух военно-политических коалиций. Среди европейских госу­дарств наметилась группировка вокруг основных союзных осей: Берлин – Вена и Париж – Лондон – Петербург. В конце января 1914 г. русский посол в Токио барон Розен P.P., выступая в Государственном совете, заявил: «Вам, господа, известно, что уже два десятилетия Европа живет под режи­мом двух союзов, в которые две непримиримо враждебные державы (имелись в виду Франция и Германия) су­мели втянуть остальные большие державы…

Единственный выход – либо в устранении этого коренного антагонизма, интересам России совершенно чуждого, либо в вооруженном столкновении, от которого России, всегда верной принятым на себя обязательствам, отклониться будет невозможно. Ни­кому не дано предрешать будущего, но такие чрезвычайные меры, как миллиардный налог на вооружение, свидетельст­вуют о том, что наступление кризиса является уже не столь далеким. Но, во всяком случае, в одном можно быть уверен­ным: этот час наступит тогда, когда мы всего меньше его будем ждать». Все шло так, как должно было идти, и изме­нить судьбы мира могло лишь чудо. Но его не произошло.

Войны бывают разные: большие и малые, справедливые и захватнические, освободительные и колониальные, народ­ные и антинародные, холодные и горячие, продолжительные и скоротечные. Бывают еще и абсурдные. Именно такой кро­вавой и жестокой бойней, унесшей миллионы жизней, в огне которой сгорели великие старые монархии Романовых, Габс­бургов и Гогенцоллернов, стала та, что началась 28 июля 1914 г. с объявлением Австро-Венгерской империей войны маленькой Сербии.

На Невском проспекте в Санкт-Петербурге после объявления Германией войны России, 1914 г.

Россия, исстари являвшаяся покрови­тельницей славян, приступила 30 июля к мобилизации. В ответ австрийская союзница Германия объявила 19 июля (1 ав­густа) войну России.

Это была схватка имперских амбиций. Все давно шло к такому лобовому столкновению, о котором много и часто говорили еще с весны, а уже в июне, после убийства в г. Сараево наследника австрийского престола эрцгерцога Франца-Фердинанда, признаки надвигающейся войны стали вполне различимы.

Политическая обстановка в Европе была напря­женной, однако она мало влияла на внутреннюю жизнь Рос­сии – общественная ситуация оставалась относительно спо­койной, экономическое положение стабильным. Русская армия была в состоянии реорганизации, которая уже давала свои результаты. После поражения России в русско-японской войне 1904-1905 гг. военные реформы 1905-1912 гг. предусматривали преобразова­ния в русской армии и на флоте.

Была осуществлена территориальная система комплектования, сокращены сроки службы, омоложен офицерский корпус, приняты новые программы для военных учи­лищ, новые уставы и новые образцы артиллерийских орудий, созда­на корпусная и полевая тяжелая артиллерия, усилены инженерные войска. Эти реформы подняли боеспособность русских вооружённых сил, хотя и не устранили многих недостатков, порожденных общим кризисом буржуазно-помещичьей России.

Начальник германского генерального шта­ба генерал фон Мольтке писал в феврале 1914 г., что «боевая готовность России со времени русско-японской войны сдела­ла совершенно исключительные успехи и находится на ни­когда еще не достигавшейся высоте».

Россия втянулась в войну, которой никто не хотел, и возможность которой у многих вызывала опасения и страх. Цели войны были отвлеченными, доступными пониманию лишь ограниченного круга лиц, и призывы защитить брать­ев-славян, отстоять престиж империи, завоевать Черномор­ские проливы и водрузить крест на соборе Святой Софии в Константинополе (Стамбуле) не могли вызвать глубокого от­клика в народе.

Подавляющая часть населения даже не пред­ставляла, где находится Австро-Венгрия или Германия и по­чему с ними надо воевать. Русскому крестьянину были не­ведомы никакие Дарданеллы, и он не мог понять, почему надо за них идти на войну и смерть. Но случилось то, чего избе­жать в тех условиях было невозможно.

В начале июля 1914 г. царь с семьей, как обычно, отдыхал на императорской яхте «Штандарт» в финских шхерах. По­года стояла жаркая, но неровная: страшная духота чередо­валась с ураганными ветрами и проливными дождями. Ни­колай II наслаждался красотами пейзажа и тихими семейны­ми радостями. 7 июля с официальным визитом в Россию прибыл президент Французской республики Раймон Пуанка­ре. Была устроена пышная встреча, символизирующая тес­ные союзнические отношения между двумя державами. Че­тыре дня прошли в череде переговоров, парадов, смотров, торжественных приемов и обедов.

Француз­ские правящие круги давно готовились к вой­не. За войну решительно стоял президент ре­спублики Пуанкаре. Недаром он заслужил прозвище Пуанкаре-война. Пуанкаре заве­рил русского императора и его министров, что в случае воины с Германией Франция выпол­нит обязательства, вытекающие из ее военного союза с Россией.

Последний русский император не хотел войны. После горького урока русско-японской кампании он прекрасно осознавал, что любой вооруженный конфликт непременно принесет страдания, лишения, смерть. В глубине души он был против­ником насилия, и если приходилось с ним сталкиваться, то он неизбежно испытывал сожаление, а часто и раскаяние. Он понимал, что неудачная война таит угрозу революцион­ного взрыва, повторения кошмара, пережитого им и Россией в 1905-1906 гг.

Он знал, что на пути победоносной и быс­трой военной кампании много различных препятствий – на­чатое перевооружение русской армии еще в полном разгаре. Ее техническая оснащенность и огневая мощь существенно уступали германской. Все это Николай Александрович пони­мал. Однако пойти на предательство, совершить, по его мне­нию, такой аморальный поступок, как бросить на растерза­ние дружественную страну, теряя этим престиж и в России, и в мире, он не хотел и не имел права. Встать на защиту славян и России – в этом он видел свой долг…

Итак, России была объявлена вой­на. Государь вызвал к себе английского посла Бьюкенена и работал с ним с вечера до 1 часа ночи. Сообща с Бьюкененом император сочинил длиннейшую телеграмму английскому королю. Во втором часу ночи камердинер передал Николаю II телеграмму от императора Вильгель­ма; он еще раз, уже объявив России войну, взывал к миро­любию государя, прося о прекращении военных действий. Ответа ему не последовало…

Во главе армии был поставлен двоюродный дядя царя – великий князь Николай Николаевич (внук Николая I), давно причастный к военному делу: в 1895-1905 гг. состоял гене­рал-инспектором кавалерии, с 1905 по 1908 г. возглавлял Совет обороны, а затем стал командующим войсками гвардии и Петербургского военного округа. Этот Романов был хоро­шо известен в войсках, пользовался авторитетом в офицер­ской среде, что и определило его назначение на пост Глав­нокомандующего всеми русскими вооруженными силами.

Война изменила облик России, уклад жизни людей и семей, в том числе и императорской. Все стало работать на победу. Для Николая II, Александры Федоровны и их детей служить России было обязанностью, ради которой они отка­зались от многих приятных привычек семейного времяпре­провождения. За победу они молились, к ней были направлены все их помыслы!

В первый день войны, 20 июля 1914 г., принимая в Зимнем дворце высших чинов империи, Нико­лай II обратился к ним со словами: «Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей». Этой клятве он оставался верен все месяцы войны и, вопреки циркулиро­вавшим слухам, всегда был резким противником каких-либо сепаратных переговоров с неприятелем.

Императрица Алек­сандра Федоровна, будучи наполовину немкой, никаких про­германских настроений не имела, хотя в Германии осталось несколько близких родственников. В первые месяцы войны порочащих власть слухов слыш­но не было. Всех объединил общий патриотический порыв. В стране проходили спонтанные манифестации – многоты­сячные толпы в разных городах России несли русские наци­ональные знамена, портреты Николая II, цесаревича Алек­сея, великого князя Николая Николаевича, иконы. Звучали колокола, служились молебны, а русский национальный гимн «Боже, Царя храни!» непрерывно исполнялся и на ули­цах, и во всех собраниях. Почти вся печать заговорила о единстве нации перед лицом германской угрозы.

Депутаты Государственной думы единогласно приняли решение о кредитах на военные нужды. От голосования по этому вопросу воздержались только социалисты. Народные чувства в те дни приобрели явную антинемецкую направленность. Демонстранты разгромили германское посольст­во. Горели подожжённые толпой здания немецких фирм… Живу­щим в России немцам с первых же дней войны пришлось испы­тать немало оскорблений и иных проявлений враждебности. В Мо­скве толпа забросала камнями карету великой княгини Елизаветы Фёдоровны, сестры императрицы. К царице и её сестре, бывшим германским принцессам, относились враждебно, как к немкам.

Почти во всех странах начало «великой войны» было встре­чено с воодушевлением и энтузиазмом. Не стала исключением и Россия. Даже пацифисты – противники войны – приветство­вали её как «последнюю войну на свете», «войну против войны». Например, пацифистское Московское общество мира одобри­ло войну, назвав её «войной за мир». У авторитетного генерала В. Драгомирова в августе 1914 г. спросили: «Как Вы думаете, сколько времени продлится война?». «Четыре месяца», – уверен­но отвечал он.

«Ни один человек на свете, – писал кадет Владимир Набо­ков, – не поверил бы, если бы ему сказали в 1914 году, что тогдашние тринадцатилетние дети окажутся участниками войны, что через четыре года она будет в полном разгаре…»

С августа 1914 г., под ставший необычайно популярным, хватающий за душу марш «Прощание славянки», отходили к границе бесконечные эшело­ны, на Запад, на ратный труд, подвиги и смерть катились кадровые полки великой русской армии…

Каждое государство перед своими гражданами стремились выдать себя за «миролюбцев», представить себя «оборонительной стороной», а своих противников – агрессорами и захватчиками. При этом каждый блок для обмана своих противников и одурачивания народа своих же стран проводил с помощью различных средств, и, прежде всего прессы, такую грубую фальсификацию фактов при освещении событий, что разобраться в них населению, особенно на первых порах, было нелегко.

В тот же самое время, как в странах англо-франко-русского блока, так и в государствах германского союза, генеральные штабы этих держав размещали свои дивизии на границах, от­давали последние распоряжения перед решительной схваткой, а их военные заводы были завалены заказами.

И все же даже в последний решительный час, перед тем как заговорить пушкам, официальные государственные и дипломатические деятели говорили больше о мире, чем о войне. Вильгельм II – кайзер Германии, тай­но санкционировавший военные действия Австро-Венгрии против Сербии, широко оповестил через газеты, что он выезжает отдыхать в норвежские фиорды. Пуанкаре – президент Франции, только что узнав о неизбежности военных действий между Сербией и Австрией, отправился с визитом в Россию, Швецию, Норвегию, причем эта поездка рекламировалась как мирная акция.

Приезд президента Франции Р. Пуанкаре в Петербург, 1914 г.

Английские государст­венные деятели в преддверии войны преднамеренно своими «миро­любивыми» речами сеяли иллюзии у Германии, что Англия в случае возникновения войны между Россией и Германией останется ней­тральной. Николай II, накануне войны совершая поездку в Румы­нию, тайно вел с румынским королем переговоры о выходе Румынии из германского блока и о цене за ее переход на сторону англо-фран­ко-русского союза.

Даже поездки военных специалистов различных стран описыва­лись в официальных отчетах как миссии по установлению деловых контактов военных лиц, как простое взаимное знакомство с опытом организации вооруженных сил, как обычное участие в маневрах или даже присутствие на закладке или открытии каких-либо воен­но-исторических памятников.

Поездка Вильгельма в Конопиште (50 км от Праги) к Францу Фердинанду 14 июня 1914 г., где было условлено о провокации против Сербии, описывалась австро-германской прессой как сви­дание двух близких родственников. Бесчисленное количество встреч немецких генералов Мольтке-младшего и Фалькенгейма с коман­дующим австро-венгерской армией Гетцендорфом и инспекционные поездки других высших военачальников в ту и другую страну считались обычным делом. Даже миссию генерала Лиман фон Сан­дерса в Турцию представляли в немецкой прессе как миссию «доб­рой воли» или «добрых услуг».

В том же духе обрабатывалось общественное мнение и в стра­нах англо-франко-русского блока. А под покровом газетной шумихи разрабатывались и уточнялись планы генеральных штабов: догова­ривались о численности и времени переброски английских солдат на континент, об увеличении до 800 тыс. численности русских сол­дат, которые будут действовать против Германии, о мерах по уве­личению количества русских войск в Польше.

В августе 1913 г. генерал Жилинский Я.Г., представляющий русский генштаб, обязался перед генералом Ж. Жоффром, представителем французского штаба, ускорить строительство новых стратегических железных дорог: Пенза – Ряжск – Смоленск – Барановичи, Рязань – Тула – Вар­шава, Ровно – Сарны – Барановичи и Лозовая – Полтава – Ки­ев – Ковель.

Мир неумолимо катился в бездну войны. Вскоре был найден и предлог для нее. После отъезда Вильгельма II из замка в Конопиште австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд отправился на военные маневры в Сараево. Маневры были преднамеренно назначены на 28 июня 1914 г., или «Видов день», отмечаемый серба­ми как день национального траура и решительной борьбы народа за свою национальную независимость. 28 июня 1389 г. турецкая армия разгромила сербскую и покорила страну, это поражение привело к потере независимости Сербии почти на 500 лет. Но в этот же день серб Обилич заколол султана Мурада, праздновавшего на поле брани победу.

Назначение маневров на границе с Сербией, которой Австрия все время грозила оккупацией, и к тому же в день национального траура было явной провокацией. Приезд на маневры Франца Фердинанда, открытого сторонника триединой монархии, эту провокацию усиливал. Маневры австро-венгерской армии становились репетицией нападения на Сербию. Националистические сербские круги не могли пройти мимо этого факта. Судьба австрийского эрцгерцога была решена.

Два серба, живших в Боснии, 20-летний Неделько Чабринович – типограф­ский рабочий и 19-летний Гаврила Принцип – гимназист 8-го клас­са, по решению националистической организации «Молодая Босния» должны были убить Франца Фердинанда. 28 июня эрцгерцог проезжал в автомобиле по узким улицам пограничного городка Сараево. Неожиданно из толпы выр­вался юноша и бросился к автомобилю. Разда­лись дна выстрела. Гаврила Принцип дву­мя выстрелами в упор убил эрцгерцога – наследника австрийского престола и его жену. Выстрелы в Сараево всполошили весь мир. Националисты и шовинисты в Австрии и Германии сразу же забряцали оружием.

В Берлине решили, что более выгодной обстановки для выполнения своих военных замыслов не создашь. Сараевские выстрелы стали огромными мехами, раздувавшими пламя войны. По всей Австрии и Германии с помощью полиции прокатилась волна шовинистических демонстра­ций. Подобранные полицией демонстранты били стекла в сербских консульствах и миссиях, истошно кричали: «Марш на Белград!», «Долой Россию!» Пресса Австро-Венгрии и Германии неистовствова­ла. В австрийских газетах открыто призывали к военному походу на Сербию.

В австро-венгерском штабе был давно разработан план вторже­ния на территорию Сербии, и ее оккупации. Силы Сербии ни в ка­кое сравнение не могли идти с силами Австро-Венгрии. Но за Сер­бией стояла Россия, имевшая около 1,5 млн. солдат, а в случае войны она могла выставить около 18 млн. человек, способных вла­деть оружием. Русское правительство и его посланник в Белгра­де Гартвиг Н.Г. открыто заявляли, что они не позволят австрийцам ок­купировать Сербию. При такой ситуации австрийское прави­тельство запросило совета у Берлина. Вильгельм II ответил, что Австро-Венгрия может начинать, «Германия ее полностью под­держит».

23 июля австрийский посланник в Белграде Гизль вручил Пашичу – премьер-министру и министру иностранных дел Сербии ульти­матум. Он был составлен в таких тонах и к Сербии были предъявлены такие требования, что все это не только ущемляло националь­ное достоинство сербов, но и ставило их в будущем в полную зави­симость от Австро-Венгрии. Сам австрийский император Франц Иосиф в письме к Вильгельму II признавал, что «будет невозможно доказать соучастие сербского правительства» в убийстве эрцгер­цога. Однако в ультиматуме Сербию обвинили в убийстве Франца Фердинанда.

От Сербии потребовали выполнить 10 конкретных условий, в их числе были: запрещение враждебной Австро-Венгрии пропаганды в печати, закрытие всех антиавстрийских организаций, увольнение офицеров, чиновников и учителей со службы по спискам, составленным австрийским правительством, допуск австрийских властей к участию в подавлении антиавстрийского движения на территории Сербии и, в частности, в следствии по сараевскому убий­ству. Австрийское правительство требовало ответа от Сербии в течение 48 часов.

Через несколько часов весь мир уже знал австрийский ультима­тум. Он вызвал не меньшую реакцию среди государственных деяте­лей и прессы, чем само убийство австрийского наследника престо­ла. Германия без колебания одобрила ультиматум. «Браво, – писал кайзер на донесении из Вены. – Признаться, от венцев этого уже не ожидали». Сазонов – министр иностранных дел России, прочтя телеграмму об ультиматуме из Белграда, сказал: «Это европейская война».

Знатоки международного права из антантовского лагеря (преж­де всего из Франции) утверждали, что австрийский ультиматум противоречит нормам международного права, является явным вмешательством во внутренние дела Сербии и способен вызвать только войну.

Сербская пресса, в сдержанных тонах комментируя ультиматум, писала, что Сербию нельзя подозревать в подготовке и проведе­нии убийства в Сараево. Арестованные убийцы – Принцип и Чабринович, являясь подданными Австро-Венгрии, убили своего эрцгер­цога, и они одни ответственны за совершенное преступление.

Таким образом, позиция Германии, Австро-Венгрии, России и Франции ясно определилась. Неясна была позиция Англии. Вначале казалось, что английское правительство было вроде не прочь ло­кализовать конфликт. В защиту этого выступили и ряд английских газет. Они опирались в правительстве на группу Марлея, считав­шую, что австро-сербский конфликт не является достаточным ос­нованием для европейской войны.

Колебания в английском прави­тельстве усиливали военный ажиотаж в Германии и Австрии. Но вскоре оказалось, что поведение Англии было настолько ковар­ным, что оно привело в неистовое бешенство германских правите­лей. Английские политические деятели своей колеблющейся позицией вовлекали германский блок в войну, и когда он в нее влез, Англия заявила, что она не может оставить без поддержки своих союзников – Россию и Францию.

Сербское правительство, получив австрийский ультиматум, не­медленно запросило совета у России. 24 июля Сазонов через серб­ского посланника в Петербурге передал такой совет Сербии – от­вести сербские войска на некоторое расстояние от австрийской границы и проявить в ответе Австрии большую умеренность. Одно­временно Сазонов, приняв в тот же день австрийского и немецкого послов, твердо им заявил, что Россия не оставит Сербию одну, и просил послов в мирном духе повлиять на свои правительства.

25 июля в назначенный срок Пашич передал Гизлю ответ Сербии. Она приняла  с  небольшими  оговорками  восемь пунктов австрийских требований. Совет России был выполнен, нота была составлена в миролюбивом тоне и по существу принимала все требования Австрии, за исклю­чением пункта о допуске австрийских чиновников в Сербию для расследования дела об убийстве.

Австро-Венгрия, воспользовавшись непринятием Сербией этого пункта ультиматума, немедленно порвала дипломатические отноше­ния с Белградом. Но три дня положение еще оставалось неопре­деленным. Наконец 28 июля все стало ясно – Австро-Венгрия объявила войну Сербии. 29 июля австрийская артиллерия бомбар­дировала Белград.

В ответ на бомбардировку сербской столицы Николай II 30 июля объявил указ о всеобщей мобилизации. Германское правительство в ультимативной форме 31 июля по­требовало от России отмены всеобщей мобилизации. Объяснения Сазонова Пурталесу (немецкому послу в Петербурге), что мобили­зация русской армии еще не означает войны и «солдаты могут стоять с ружьем у ноги многие недели», не дали желаемого ре­зультата.

Пурталес трижды спрашивал на приеме у Сазонова ответа на германский ультиматум об отмене мобилизации русской армии и, не получив его, передал Сазонову ноту, в которой Герма­ния заявляла, что она с 1 августа 1914 г. находится в состоянии войны с Россией.

Объявляя войну России, Германия разоблачала себя как самую агрессивную страну в мире, тем более что она вступала в войну под предлогом защиты Австро-Венгрии, а между последней и Россией состояние войны не объявлялось вплоть до 5 августа. Не менее странное положение создалось и в отношениях между Германией и Францией. Германским планом развертывания военных операций предусматривалось нанесение удара вначале по французской армии, а затем уже по русской. В германском генеральном штабе не хотели и слушать об изменении стратегического плана войны, согласно которому была уже развернута германская армия.

Франция старалась оттянуть начало войны. Французское прави­тельство хотело, чтобы Германия напала пер­вой. В таком случае можно было бы говорить, что Франция ведет справедливую войну, защи­щается от агрессии. Французские войска, чтобы избежать конфликтов, были даже отведены на 10 км от границы.

А чтобы был предлог для объявления войны против Франции, немцы сфабрико­вали сообщение о том, что якобы французский отряд перешел гер­манскую границу и что над территорией Германии летали француз­ские аэропланы. На этом основании Германия 3 августа объявила войну Франции. Германские дивизии двинулись через границу нейтральной Бельгии.

Это было на руку англичанам. За много лет до войны Англия гарантировала неприкосно­венность бельгийской границы. Теперь у Анг­лии был благовидный предлог вступить в войну. 4 августа британское правительство предъявило Германии ультиматум: соблюдать нейтралитет Бельгии. Ответ предлагалось дать не позднее 11 часов вечера.

Срок ультиматума истек, а ответа не посту­пило. Англия объявила Германии. Вместе с Англией были вовлечены в войну зависимые от нее государ­ства и колонии, разбросанные по всему миру. 26 июля (5 августа) было объявлено о состоянии войны между Россией и Австро-Венгрией. С этого момента война стала мировой.